Северные амуры

Невестка прикусила язычок.

— Вы обе, Сафия и ты, Танзиля, — мне дочери, любезные моему материнскому сердцу! — наставительно продолжала Сажида. — Хочу, чтобы вы жили душа в душу и не радовали ссорами деревенских сплетниц. И чего это вы не поделили?.. Я с младшей женою моего богоданного мужа живу мирно, не обращаю никакого внимания на ее капризы. А ведь я старшая и могла бы требовать повиновения!

Ехидная Танзиля смущенно потупилась, виновато завздыхала, а затем спросила с кротким видом Сажиду:

— Кэйнэ, сознайся, в девичестве ты заглядывалась на какого-нибудь удалого джигита?

Захваченная врасплох Сажида растерялась, а затем закинула голову, мечтательно улыбнулась:

— Да как сказать? Девчонкой вроде бы посматривала на парня-соседа, Ахмедом его звали… Забылось все, ох, с годами все улетучилось.

— А у Шамсинур, у молодой, и сейчас остался. То-то она и бесится!.. Не лежит ее душа к старому мужу.

Сажида испугалась, замахала в отчаянии руками:

— Т-с-с, килен, да как у тебя язык-то поворачивается такое говорить? Услышит отец, быть беде. — Она, по обычаю, называла Ильмурзу не мужем, а отцом своих детей.

— Да она сама проговорилась!

— Молоденькая дурочка, а ты и рада, подхватила!

— Шамсинур все едино не станет спать с твоим стариком, сбежит! — злорадно выпалила Танзиля.

— Т-с-с, закаркала!

— А вот сама увидишь!.. Она тянется к Хафизу, ну тому самому, из соседнего аула. По вечерам он так и крутится у нашего дома. Шепчутся через забор, милуются.

Сажида оглянулась — не подслушал ли кто, потрясла сухоньким кулачком:

— Заметишь негодника у нашего забора, зови сразу меня! Я стара, слаба, но проучу разлучника! — И засеменила к летней кухне.

Неожиданно Танзиля подобрела, улыбнулась Сафие.

— Не обижайся на меня, я ведь это с тоски, — попросила она.

— И у меня веселья немного.

— Значит, давай дружить. Хочешь?

— Еще бы! — радостно согласилась Сафия.

И с того дня невестки зажили полюбовно, жалели друг друга, делились и светлыми радостями, и печалями, вместе и смеялись и плакали. Всю работу, какую взваливала на них свекровь Сажида, делили поровну, а то и старались выполнять вместе, с разговорами. Но день ото дня Сафия становилась тяжелее, неповоротливее, а значит, и ленивее. На нее нападал страх: вдруг не разродится? И сына хотелось иметь, и самой жить хотелось, — ей же всего шестнадцать… Роды приближаются, и нет рядом с нею любящего мужа. А может, он и не любит ее? Любил бы, не умчался бы так скоро, с легким сердцем в далекий Петербург! И весточки давно уже нет. Утешается небось там со смазливой марьюшкой!.. И-эх, женская доля — горькая доля.