На всемирном поприще. Петербург — Париж — Милан [сборник]

XVIII

Степан Васильевич Калачев и добрая его жена с живым участием следили за ходом этого дела и не могли понять того скептицизма и той кажущейся холодности, с которыми относился к нему сам герой. После достопамятного собрания в ученом обществе дня не проходило без того, чтобы американка, возвращаясь из города, не приносила с собою какой-нибудь газеты, где говорилось о Чебоксарском, о его «великолепном» открытии, о сочувствии, с которым его встретил ученый и промышленный Париж, и т. п. Иллюстрации помещали портрет нашего героя, изображали его выделывающим какую-то гайку для модели своего прибора, послужившей для освещения аудитории в помянутый вечер. Ученые журналы чинно и солидно трактовали об его открытии, тогда как наиболее распространенные в публике игривые и часто скабрезные листки говорили о том же своим обычным тоном, всегда смахивающим на рекламу. Какой-то листок доходил до того, что изображал отчаяние двух крестьянок, у которых передохли все куры от бессонницы: «с тех пор как устроили по соседству фонарь Чебоксарского, они и спать не ложатся, думают, что всё тянется один и тот же день»…

Сам Степан Васильевич был занят более обыкновенного. Он нашел себе выгодную работу для нового роскошного иллюстрированного издания, за которою проводил все свои вечера, при свете уже знакомой нам лампы с чудовищным рефлектором. Это дало ему возможность приняться за осуществление давнего своего замысла и испытать свои силы на новом поприще. Он стал писать большую картину масляными красками, героем которой был: Проповедник общественного возрождения в американской степи… Солнце уже село. Среди дикой местности партия рабочих раскинулась для отдыха; вдали пасутся лошади и волы; варят ужин… Молодой проповедник, — один из тех убежденных сектаторов с более или менее мистическою закваскою, каких много встречается в городах и степях Нового Света, — говорит страстную и восторженную речь, но без тех классически-картинных жестов, по которым мы привыкли распознавать пророков и апостолов в художественных произведениях старинных мастеров. Оратор, которого задумал изобразить Калачев, обладает заурядною наружностью, держит себя просто. Только по благородному одушевлению лица, по огню, который светится в его глазах, можно распознать, что он говорить о чем-то безмерно дорогом его сердцу, поглощающем его сполна. И это его одушевление переходит в разных степенях и с разными оттенками на лица его слушателей, простых и суровых тружеников, утомленных тяжелою и докучною злобою дня.