Сборник работ. Восьмидесятые
- Автор: Поляновский Эдвин Луникович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Жанр: Журналы, газеты
Электронная книга - «Сборник работ. Восьмидесятые». Краткое содержание книги:
Дочерям не нужно объяснять, почему мы победили в той войне, они это видят. И какими надо расти, как жить, тоже объяснять не надо. Александра Спартаковича только один раз пригласили в школу по поводу дочери: она вступала в отряд красных следопытов, и отец пришел повязать ей алую ленту.
Есть еще в доме большой альбом, в котором собраны документы об отце и шахтерской дивизии начиная с той газеты, где от руки написано: «Смерть брата!». За каждым документом, фотографией — история, легенда, новелла. Вот фотография командира дивизии Привалова — без дарственной надписи, а в конце альбома — другая, с надписью.
Дело в том, что Александр Спартакович стеснялся знакомиться с ним. Со многими однополчанами отца подружился, а к генерал-полковнику зайти не решался.
Только в семидесятых годах, приехав в командировку в Москву, Александр Спартакович не без волнения направился на Садовую-Черногрязскую улицу, вошел в подъезд старого толстостенного дома. Волновался потому, что командир дивизии мог вовсе и не помнить отца: прошло столько лет… Провалов воевал после отца еще три с половиной года… А Героев в дивизии было больше тридцати…
Он позвонил, дверь открыл среднего роста, слегка располневший человек в коричневом халате и домашних тапочках. Железный видел это лицо на многих фотографиях. Отдав честь, по-военному четко представился:
— Подполковник Железный Александр Спартакович.
Хозяин молча шагнул к гостю, обнял его, поцеловал. Так, обнявшись, стояли они — генерал-полковник и подполковник, — и только потом Провалов сказал:
— Сын!
— Сын, — ответил Александр Спартакович.
Нелегкая это была встреча. Константин Иванович помнил отца до мелочей: много было героев в дивизии, но Спартак был первым.
Железный-сын рассказал, что видится с однополчанами отца, приезжает на их встречи: те считают его своим.
— Что-то у меня оборвалась связь с некоторыми, — сказал Провалов. — Как Корпяк, комиссар дивизии?
— Умер в Одессе, совсем недавно.
— А Минаков, разведчик?
— Умер…
Генерал тяжело вздохнул: «Время…»
Как у всяких добрых людей, у Железных сложились почти родственные отношения с Проваловыми. «Вернетесь в Москву, вас на вокзале встретят», — говорила мне Алла Ивановна. Речь шла о посылке для Константина Ивановича.
И мне, признаться, близок стал командир дивизии. Наверное, потому, что он был дорог Железным.
…В день отъезда я зашел к Железным за посылкой. Алла Ивановна молча накрывала на стол.
— А вы знаете, — сказала она вдруг, — а ведь Провалов-то умер… Вчера вечером звоним в Москву и… А мы с Новым годом его поздравили и все думали, что же ответа-то нет. А он — в декабре…
И через паузу добавила:
— А у его сына, у Кости, сын родился…
Я глянул на посылку, вместо «Провалову К. И.» стояли инициалы «К. К.». Там были пеленки, распашонки…
В Москве меня встретил Костя. «Сын ваш в ноябре родился, значит, Константин Иванович все-таки успел на внука поглядеть»,— сказал я, словно теперь это имело какое-то значение.
— Нет, не успел. Отец последние недели в больнице лежал, на руках у меня и умер.
Земля прозрачнее стекла… Конечно, 1981-й не 1941-й, совсем другой декабрь. Но мне все кажется: кто войну до конца прошел, тот и потом не умер, а погиб.
«Божественной Валерии Мессале от Спартака привет и счастье… Когда ты получишь это письмо, вероятно, меня уже не будет… Будь мужественной и живи, живи ради любви ко мне, живи ради нашей невинной девочки… К тебе с последним поцелуем летит последняя мысль, последнее биение сердца твоего Спартака».
С тех пор люди открыли, что Земля круглая, что она вертится, люди изобрели порох, а слез с тех пор было пролито столько, что если бы их собрать вместе, то это было бы самое глубокое и соленое море в мире.
«Здравствуй, моя дорогая Тасюшечка!.. Последняя наша встреча застыла во мне как яркий поток солнечных лучей… Целую бессчетно раз тебя так, как целовал последний раз в парке… Целую Валечку и Шурочку. Остаюсь твоим. Спартак».
Вечное чувство — неумирающее, несжигаемое, неприкосновенное, то самое чувство, которое иногда так трудно укладывается в слова.
Когда в доме впервые появился музей, маленькая Рая спросила у отца:
— Что это?
— Это дедушка твой,— ответил он, указывая на портрет.
— Который без ножки?
— Нет, без ножки из Сталинграда вернулся мамин папа. А этого ты не знаешь, он не пришел с войны.
— Почему же он такой молодой?