Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

«Какая ты, у бисовой матери, разведка, когда мы ни одного отряда зеленых не можем накрыть?» — кричал командир Голякову. — «Да ведь так они тебя самого за косу схватят, сонного да сопливого в горы уволокут. Не разведчик ты, а пехотинец невеселый».

Насчет косы Голяков стерпел бы, привык к насмешкам, но не было для него большей обиды, чем пехотинцем его назвать. Он только разведку признавал за войско, всех остальных почитал при разведке состоящими, а пехоту, так ту вообще ни во что не ставил. Других кавалеристов, что за пределами его взвода разведчиков находились, он считал так себе, балластом, и называл их не иначе, как Ваньками, очень многое выражая не словом этим, а ударением, какое он ему давал. Когда командир отряда назвал его пехотинцем, да еще со многими прилагательными, которые на бумаге не выразишь, Голяков в слепую ярость впал, налетел на обидчика с кулаками, требовал перевода в другой отряд:

«Нет!» — кричал он. — «Не разведка, а твой отряд, матери его черт! воевать не умеет. Кажинный день я тебе кажу, где и какие зеленые бузу трут, да ведь пока ты со своими Ваньками раскачаешься, усе кочеты высплются. Ты може думаешь, что они, зараза, сидят в станицах и ждут тебя с хлебом-солью? Раз разведка каже, что зеленые там-то, так ты на крыльях лети, тогда може схватишь, а так — облизнешься. А разведку ты не трожь, без разведки ты будешь, як малое курча. Тебя зеленые затопчут, куча… останется от тебя и твоих Ванёк».

И всё же, как потом оказалось, не зря Марк бродил по тому казачьему краю и пригодились его сведения для дела. Подавить зеленых оружием оказалось труднее, чем ожидалось, и в Москве решено было объявить им амнистию. В отряд привезли декрет Ленина — прощение тем, кто сложит оружие. Командир и комиссар решили искать связи с зелеными, чтобы склонить их принять амнистию. Они писали письма зеленым, а Марк должен был доставлять их, притворяясь прохожим казаченком.

По этому делу он и в хутор Хлоповых попал.

Ночью разыгралась буря. Ветер шалённо носился по узкой долине, с воем влетал в трубы хат. Позванивали в окнах стекла. Марк спал и не спал. Он слышал шум ветра, скрежет веток по крыше. Но неприметно, обессиленно, он поддавался теплому сну. Вой за окном переставал быть воем, становился музыкальнее, и Марку казалось, что играет их полковой оркестр. Звуки оркестра уносились всё дальше, Марк торопился за ними. Потом всё исчезло, и сам Марк исчез, и мысль, что спать ему нельзя, растаяла. Ему казалось, что вот так, бесконтрольно, он спал одно мгновение, но открыл глаза, а за окном уже рассвет брезжил, и буря больше не грохотала. Старуха раздувала в печи огонь, зажигала от него каганец. Когда он загорелся, увидел Марк у двери двух оружных людей. Почувствовал: холодная волна страха поплыла от затылка к ногам. Притворился спящим. Один отделился от двери, подошел к нему.