В канун бабьего лета
- Автор: Пузанов Иван Ефимович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Современник
- ISBN: 1974
- Жанр: Военная проза
Электронная книга - «В канун бабьего лета». Краткое содержание книги:
«Да, тоже набедовалась баба, — подумал Игнат. — Да и соскучилась…» И впервые почувствовал себя виноватым перед молодой женщиной, с какой живет под одной крышей: ведь уезжая с Кулагиным искать Добровольческую армию, он не привез на баз ни ведра угля, ни полешка дров. «Война, время такое… — оправдывался перед собою хозяин. — А как мы с нею дальше-то жить будем?..»
Захаживали к Назарьевым соседи — старики, бабы, кружком усаживались иа табуретках, осторожные разговоры вели про новые порядки, вздыхали, хотели исподволь выведать что-нибудь у Игната: был он на войне и на чужой стороне, повидал побольше, — может, от офицеров и генералов правду какую слыхал.
— К чему приведет эта жизнь, к кому прислониться?
— Дерутся, а конца-краю не видать.
Игнат советовал обождать, оглядеться, жизнь, она сама укажет.
— Век доживаю, не думала не гадала, что ад кромешный на земле увижу.
— Не приведи господь.
— Помутился белый свет.
— Бо-ога забыли….
Хозяин безучастно глядел в окно. Невмоготу становилось от нудных скорбных жалоб.
— Не сеял, не жал, а за хлебом в закрома лезет.
— Говорят, Митрий Каретников в станичном исполкоме за главного над теми, что хлеб выгребают.
— Он знает, у кого брать. Все у нас заранее обглядел, вынюхал.
— Эх, не свое — не жалко.
При упоминании о Каретникове передернуло Игната. Поднялся, ушел в другую комнату. «В станичном исполкоме… Вот как. До власти дорвался. Теперь тягаться с ним потяжельше, если б привелось… Неужели Любава с ним? В одной упряжке? Неужели не одумается?» И опять у Игната заболело сердце, как там, на чужбине. И никуда не деться от боли этой, ничем не притушить ее. Охватывала оторопь, когда глядел на себя в зеркало — жесткими, темными стали скулы, на лбу залегла морщина, угрюмость, настороженность в карих глазах. А ведь с той поры… минул всего один год. А какая теперь Любава?..
Демочка влетел к Игнату на третий день под вечер. В рубашке с засученными рукавами, запыхавшийся и такой же, как бывало в степи, до черноты загорелый.
— Братка! — вскрикнул он с порога. — Живой?
— Живой, — улыбаясь, ответил Игнат, радуясь тому, что есть преданная ему душа в хуторе и родня близкая. «Ишь как возликовал пастушонок», — взбивая подушку, подумал Игнат и оглядел крепкого и подросшего парня. Белая тесная рубашка, казалось, вот-вот на плечах его по швам лопнет. Обнялись, поцеловались. Демочка уселся у ног брата на кровати.
— Приехал. Хорошо. Слухи ходили, будто потрепали вас крепко. Правда?
— Было по-всякому.
— Ранили?
— Там не жалеют.
— Страшно на войне? — Демочка шею вытянул. Игнат заметил — братишка расспрашивает, а сам на окно поглядывает, глаза у него бегают. Либо кто его на проулке ждет? Да, не так рад встрече, как бывало в степи или в станице.
Слово «война» приободрило старшего брата, прибавило гордости. Сдвинув брови, раздумчиво выговорил:
— На войне — убивают. Чего там может быть хорошего. А ты тут как? При новой жизни?
— С хлебом плохо.
— У вас?
— Да нет, у рабочих. На хуторе собрания проходят… чтобы помогли мы городу. В станице одного милиционера убили — за хлебом в амбар полез к лавошнику.
— Воров никогда не миловали.
— Не вор он. По-хорошему хотел, по закону он… Рабочие с голоду пухнут, а у лавошника хлеб гниет. — Демочка помолчал и, чтобы пригасить этот разговор, сказал новость: — Трудовую школу на хуторе открыли.
Пелагея вышла, скрипнув дверью. Демочка зашептал:
— Братка, Любава была… на хуторе. Недавно…
— Гостила?
— На собрании выступала. Наро-оду было… Весь хутор к клубу сбегся. Про новую жизнь складно говорила.
— Это она умеет, — с раздражением сказал Игнат. — В девках любила красно говорить. Ты всему верил, что она…
— Поглядим, братка. Как наш папанька говорит, жизнь укажет.
— И как она, Любава?
— Гимнастерка на ней. Сапоги. Ремень. Одежка ловко на ней сидит. Воевала она, выходит?
— Может быть.
«Где-то мы разминулись… а не то бы… Цела и невредима, раскатывает по хуторам», — и опять глухая злоба всколыхнулась в душе Назарьева. Спросил, сдерживая раздражение:
— Ну, а ты что делаешь?
— Бегаю. Измотался.
— За кем же бегаешь? — Игнат прищурился, припоминая круглолицую черненькую девчушку, на какую робко заглядывался Демочка на игрищах. — Жениться навострился?
— За детьми бегаю. За сиротками. Жалко их: голодные они, оборванные. Моста они назарьевского не минуют, вот мы их там и встречаем. Детскую колонию на усадьбе полковника открыли. Он убег за границу. Вот мы их — туда, в энтот дом. Комнат в нем много.