Июнь. Июль. Жара

«-Может, ты все–таки как-нибудь приедешь в Москву?! Покажу тебе город, погуляем, посидим в ресторане?»

«– А потом посадишь меня на поезд и опять забудешь, как звали! Не уж лучше один раз перемочь»

«-А вдруг не посажу? Не знаю Валя, но мне очень нравиться, как мы с тобой жили, И это я, конечно, без обещаний»

«– Это пройдет. А когда это пройдет, ты меня все-таки посадишь на поезд. Давай честно, ты не сможешь жить со мной, деревенской девкой, в своем кругу! Я не смогу быть московской, да и вообще городской, потому что вся жизнь моя другая. Мы все-таки чужие с тобой люди. А так, конечно, я очень бы хотела по жизни быть с тобой. Только не знаю где: ни в Москве, ни Гореловке! Может где-то в другом мире».

Последнее письмо было датировано неделю назад. Андрей на него не ответил. Потому что эти слова он говорил себе и сам. Но тоска и ощущение какой-то несправедливости не отступало! Стоя у окна, и глядя на засыпанную уже сентябрем московскую улицу, он написал ей об этом в своем телефоне. Потом подумал и стер

написанное. Еще подумал, глядя с тоской в окно, нашел в записной книжке телефон Валентины и тоже стер.