Свадебный марш

Потом на Соколе у пруда сидел против Ленинградского рынка, смотрел, как кинотеатр на берегу пруда строят. Было жарко и безветренно. Строительство отражалось в воде. Прочно и незыблемо, а потом подул ветер, и здание и люди, что его строили, зарябили в воде и исчезли, все исчезло, как у меня с Юлкой. Мне почувствовалось, что и я, как эти отражения, весь зарябился и исчез. Чтобы убедиться, что не исчез, я даже руками себя ощупал. Чувство исчезновения прошло, но мысль о непрочности всего на земле осталась. Может, это все лишь непрочное и несуществующее отражение где-то существующего прочного и неколебимого мира, людей и чувств? Что я такое? И кто я такой? Стертое с лица земли отражение человека простым дуновением злых слов: «Валентин, перестань бомбить меня своими письмами…» Стертое чуть не до полного исчезновения, чуть не до смерти. А ведь еще вчера я был уверен, что люди на свете рождаются одни бабушками и дедушками, другие папами и мамами, а мы рождаемся детьми, чтобы немного подрасти и быть всегда молодыми-молодыми. И вдруг все стронулось, все сдвинулось со своих мест… Весь мир и все в мире стало куда-то ползти, трещать, двигаться, бежать, мчаться, умирать, исчезать… Думал ведь, что никогда не умру, а потом думал, что жить не буду… Почти сразу все полетело, все в жизни, что стояло прочно на каких-то никем не поднимаемых якорях. Интересно, а как ее звали, эту собаку? Или отражение этой собаки? Ведь значила она что-то в моей жизни?

А в Строгановском училище — это где на художников учат — я какому-то преподавателю нарисовал что-то и требовал, чтоб он мне дал справку, что я гений… Мне эту справку надо Юле показать, сказал я, чтобы она поняла, кого она потеряла. «Вы, может быть, не верите, что я гений, тогда я вам сейчас докажу», — сказал я и нарисовал лавку художников, где продавец торгует лавровыми венками, как кепками, и на венках даже размеры голов проставлены: пятьдесят четвертый, пятьдесят пятый, пятьдесят шестой, пятьдесят седьмой… «Пятьдесят седьмой — это как раз размер моей гениальности, но я не хочу гениально рисовать! Я хочу… я хочу… я хочу знать, что случилось там… в Риге…» — сказал… и заревел. Преподаватель понял, что случилось что-то не связанное с этой’ справкой, которую я просил. Он мне телефон свой дал и сказал, что за границу сегодня уезжает, и чтобы я ему позвонил, когда он вернется, и что он сразу не может разобраться, гений я или нет, и если я, мол, докажу ему, что я гений, то справку такую даст. И все гладил меня по голове, как сына… Бывает, говорит, что человека ждет такое большое будущее, с которым он просто не может справиться… А другого ждет, ждет и не может дождаться… и все гладил меня по голове, как сына. И еще посоветовал не подавать большие надежды по части выпивки… Да не пил я, не пил, я вообще капли еще в рот не брал! А он сказал, что все так говорят. Я знаю!.. Что я знаю? Ничего не знаю… Нет, знаю, знаю, что глупо кончать жизнь, так и не узнав, что все-таки там случилось в конце начала твоей жизни?.. «Я знаю, век уж мой изверен, но чтоб продлилась жизнь моя…» Пусть, пусть Юла все скажет, глядя мне в глаза… И чтоб никакой подлой тайны, чтобы все грустно и ясно, как осенью в саду, когда все деревья без листьев.