Рождение [СИ]

— Жажда крови, значит, замучила. Бывает. Не редко бывает. А… не боишься утолить? — медленно протянул Шамул. Задал вопрос обыденно, словно спрашивает, сколько лет прожил хозяин в старом доме.

— Нет.

— Уверен? Когда придёт пора сражаться, ты прольёшь много её… Пока будешь биться, будут лишь цель, скорость и кровь. И полное отсутствие шанса повернуть обратно. Но потом… потом, если тебя не остановит гибель или глубокая рана, ты увидишь, что всё не заканчивается схваткой. Потом ты разглядишь смерть, боль и страдание вокруг. Понравится ли тебе разрушение? А? Не отвечай. Сейчас — не знаешь. Вот только… Не увяло ли желание? Всё ещё хочешь овладеть искусством смерти? Тебе решать, крестьянин Ланакэн. Лишь тебе, — Аюту тяжело вздохнул, ожидая слов приведенного землепашца. Впрочем, уже знает: колебания посеять не удалось.

— Научи меня. Я прошу…

— Довольно. С завтрашнего дня ты — мой ученик. Но окончательное решение приму, оценив твой реальный талант или полное отсутствие оного. Можешь не приходить, ежели одумаешься. Но… мне кажется, я ещё увижу тебя. Посмотрим, как потянется нить судеб.

Соул поспешил вон, увлекая товарища следом. Беседа со старцем вызвала у врачевателя подлинное возмущение: лекарь привёл в ряды Сопротивления свежего бойца, а мудрец зачем-то принялся отговаривать страдальца от поспешных суждений. Конечно, упрямство в глазах Осилзского открывает непоколебимость убеждения. И всё-таки… Зачем же так бурно увещевать на первых же шагах к перемене судьбы? Столь поздно и внезапно взявшийся за оружие мирный по сути своей человек заметил уже в душе нечто неизведанное пока. Хотел лучше рассмотреть приобретённое ощущение, развить и, вместе с тем, немного измениться. Прежде Ланакэн был собою вполне доволен, но случившееся продемонстрировало: жил в придуманном мире, наслаждался шатким покоем, которого и в природе-то нет. Однако нафантазированная сказка являлась крайне привлекательной фата-морганой, разве что, как и положено любым миражам, легко растворилась при соприкосновении с действительностью. На горе, даже не соприкосновением. Реальность грубо и незатейливо раздавила миф. Растерзала в клочья суть пахаря, осторожно проросшую из наблюдений за бытом маленькой деревеньки. И оказалось нежданно-негаданно: и не было никогда ничего, а будто бы только снилось… Самым чудовищным зрелищем стало состояние души прежде счастливого семьянина. С ужасом сознаёт: вовсе не тоскует об убитой жене. Ненавидит, клянёт себя, однако сердце остаётся пугающе пустым! И никому ведь не признаешься: григстанин, лишив всего, лишь открыл собственное подлинное лицо. Именно поэтому внутри всё кипит яростью. Хочется в безумии вновь и вновь проливать кровь врагов, заливая ею бушующее в груди пламя негодования. Чудовищная опустошённость давит в виски новой свободой. Ужас случившегося развеял дурман открывшейся жестокостью Вселенной. Мышление под влиянием окружающего стало иным. Особенно бесит именно холодная рассудительность, легко взвешивающая все «за» и все «против», принимающая верные решения, совсем не спотыкаясь о недавнюю трагедию. Все сочувствуют, утешают… а боли нет. Должен бы от неё с ума сходить, а закатная заря не потеряла своей красочной привлекательности. Немного одиноко. И не более.