Ночь со зверем

Я сидела на кровати, прижимая к себе Рона, и тяжело дышала, прокручивая эту жуткую сцену снова и снова. Когда мне показалось, что я услышала звук падения, не думая рванула в дом. Как же хорошо, что решила проверить! И теперь хотелось кинуться к Эйдану и настоять, чтобы его обследовали, и чтобы этот упрямый медведь не отшутился от госпитализации.

Когда показалось, что он умрет, я жутко испугалась.

Я так погрузилась в этот ужас, что не сразу заметила, что Рон непривычно расстроен.

Спустя минуту он начал кукситься, хныкать и выгибаться… пока впервые не устроил мне полноценную истерику.

— Эй, ну ты чего?

Я ходила туда-сюда с ним по комнате, пытаясь уложить в перевязь и успокоить грудью — не выходило. Зато отвлекало от беспокойства за Эйдана. Не помогало ничего, и я всерьез начала паниковать — малыш уже истерил в полную силу. В конце концов я решила проскользнуть с ним в сад. Рон настороженно затих, стоило выйти из комнаты и пройти через дом, но на улице снова пустился в плач.

И никакие бабочки и цветочки его не интересовали, как прежде.

Наконец, к исходу часа он вымотался и уснул, но продолжал тревожно всхлипывать. Я не относилась к тем мамочкам, которые спокойно воспринимают подобные симптомы. Меня начала одолевать нешуточная тревога. А вдруг он впервые заболел? Градусник нажаловался на небольшое отклонение — даже для оборотней температура была повышена. Но, с другой стороны, он плакал целый час. И на пресловутые зубы не спишешь — у Рона вылезло их двадцать штук совершенно незаметно.

Когда на дорожке показался тезка моего ребенка, я уже не думала.

— Рон, — глухо позвала врача, и тот повернулся к кустам, под которыми я качала малыша. — Простите, можно вас?

Я уже готова была смириться, что скрыть природу ребенка мне не удастся, потому что главное, чтобы с ним все было нормально.

— Айвори… — Оборотень окинул меня цепким взглядом. — Что такое?

— Вы… не могли бы осмотреть ребенка после Эйдана? С малышом что-то не так… — Я еле выдавила из себя слова, так колотилось сердце от страха.