Воображая город: Введение в теорию концептуализации [litres]

Феномены городской жизни никогда не были для социологов первичными реальностями. Это сущности Z – загадочные, непрозрачные, требующие перевода на наш язык и объяснения в перспективе нашей региональной онтологии. К примеру, феномен городской сегрегации может получить исчерпывающее объяснение благодаря таким несомненным – для Бурдьё – онтологическим константам, как «капиталы», «агенты», «отношения» и «диспозиции». Тот же феномен в языке Гидденса (как мы видели в первой главе) будет объяснен через «практики» и их кумулятивные «эффекты». Но первичная интуиция, сформировавшаяся задолго до постройки Бурдьёполиса и Гидденсграда, – это именно интуиция сообщества, одного из самых твердых элементов аксиоматического ядра социологии. Как бы ни различались, скажем, Gemeinschaft Тённиса и urban community Парка, их связывает аксиоматическое полагание этого концепта в качестве первичной реальности.

Иногда, впрочем, случается так, что некоторое множество элементов предметного поля все же обособляются в самостоятельную область и заявляют о своей «необъяснимости» традиционными способами: разрывается устойчивая связь с первичными реальностями. Мятежные элементы пытаются утвердить свое положение как равные по «твердости» онтологическим константам и настойчиво требуют прописки в регионе Х. Ведь если они несводимы к дисциплинарному «скальному грунту», то их следует принимать на равных, то есть «на их собственных основаниях». Это явление мы далее будем называть эпистемической эмансипацией.

Социология, однако, не самая толерантная дисциплина. В отличие от многочисленных Z studies, она не расположена принимать на их собственных основаниях феномены, традиционно требовавшие объяснения и деконструкции. Да, голод можно номинировать (причем сразу в нескольких социологических языках) как социальный феномен (Z), требующий объяснения через другие социальные феномены (X) – расслоение, культуру бедности etc. Однако если вы попробуете перенести его в регион Х – как это сделал Питирим Сорокин [Сорокин 2003] – и попытаетесь к тому же объяснить голодом феномен революции, вас сегодня, скорее всего, попросят вон из профессии. Голод – сильная онтологическая константа в языке здравого смысла, но не в языке социологии.

Тем не менее эмансипации случаются. Тогда сепаратистские элементы включаются в множество первичных реальностей и сами становятся частью дисциплинарного ядра. Так, в частности, произошло переопределение отношений между структурой и культурой в социологической теории. Исторически социология культуры стремится объяснить культурные феномены – коллективные представления, мифы, верования, идеологии и мировоззрения – морфологией сообществ (стратификацией, солидарностью, системами родства, разделением труда, формами эксплуатации т. п.). Однако благодаря «сильной программе» культурсоциологии [Александер, Смит 2010] мы сегодня знаем, что культура не объясняется социальной морфологией – напротив, коллективная память, к примеру, обладает своей собственной «твердостью» и каузальной силой. Список социологических первичных реальностей пополнился еще несколькими составляющими.