Демон в белом [litres][Demon in White]

– Выполняйте его требования, – раздался резкий голос от середины стола.

Принц Александр внимательно смотрел на сэра Амальрика. За время нашего пребывания на Гододине принц усердно старался не выделяться ни до того, как я сообщил Осману, кем он был, ни после. Поэтому все крайне удивились, когда он заговорил.

Осман схватился за голову и едва не ударился лбом о стол. Спустя секунду его примеру последовали еще несколько человек, и в конце концов весь старший персонал Форта Дин поклонился. Мои люди – нет. Александр был моим сквайром, а не их принцем. Для офицеров-легионеров все было иначе. Ослушаться было нельзя. Любая просьба персоны императорских кровей была равносильна приказу. Как там император озвучивал свои требования?..

«Я прошу и требую…»

Валка задорно рассмеялась и прошептала что-то вроде «anaryoch».

Варвары.

Я криво улыбнулся – не столько в ответ на наивное высокомерие Валки, которое для меня превратилось в удобную форму несогласия, равно как и мой упрямый традиционализм – для нее, – сколько в ответ на реакцию офицеров. Я вновь задумался о том, как ирчтани зовут палатинов. Высшие существа. Не уверен, что согласен с такой формулировкой, но формулировка не обязана быть точной, чтобы иметь силу и вес. Именно поэтому Осман прижимался лбом к столу.

– Ваше достопочтенное высочество, мы сделаем все, как вы пожелаете, – дрожащим голосом ответил он.

Александр повернулся ко мне с улыбкой, как бы говорящей: «Если бы я знал, что это будет так легко, я бы сразу взял слово». Я ответил жестом, постучав по груди большим пальцем. В Колоссо это означало одобрение. Он заулыбался еще шире.

– Значит, решено? – спросил китуун ирчтани Барда, пряча лицо от ветра.

Мы с ним, Удаксом и несколькими центурионами стояли на окружавшей Форт Дин символической стене. Со мной были Александр, Бандит и телохранители. Барда встряхнул крыльями, как будто замерз, и уставился на меня глазом-бусиной. Он менял позу с резкими по-птичьи, прерывистыми движениями, заставив меня вспомнить о параллельной эволюции и панспермии[4].

И о Тихих.

С мыслями о Тихих пришли воспоминания о Ревущей Тьме, о том, как меня лишили головы, и о двух правых руках. Я закрыл глаза, пожелав про себя, чтобы солнце прогнало эти кошмарные галлюцинации.

– Кастелян согласился досрочно прервать ваше обучение. Вы будете сопровождать нас на Немаванд, – сказал я, открыл глаза и, посмотрев на Удакса, добавил: – Вас бросят в бой чуть раньше, чем вы рассчитывали.

Это заявление было встречено хором щебечущих голосов и щелканьем клювов. Звук заставил меня улыбнуться, вспомнить голографические оперы на сюжеты о Симеоне, принце Файде и мятежниках.

В детстве мир кажется нам волшебным, пока взросление не уничтожает магию, с которой мы рождаемся. Когда мы вырастаем, нас уже не удивить новыми впечатлениями и далекими странами. Мы становимся холодными и циничными. Но я уже тогда чувствовал себя старым, несмотря на внешнюю молодость. Сколько мне было – сто, сто пятнадцать? Не помню. Но в старости волшебство возвращается, если ты открыт к нему. Молодое, сырое дерево не горит, но для старого и сухого хватит одной искры, чтобы разжечь пламя. Таким же образом несущественные на первый взгляд события заставляют пылать сердца тех, у кого есть время и желание обратить на них внимание.