Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

— Чему обязан?

— Только своим действиям, — ответил прапорщик Смирнов. — Действиям против революционной демократии города. Точнее говоря — контрреволюционным.

— Ов-ва! Ну, знаете… это еще вопрос, кто из нас более последовательный защитник дела революции — вы или я.

— Нет, это не вопрос, — сказал грузин.

— У нас в таких случаях говорят, — вставил Артем, — видно пана по холявам!

Ротмистр со злобой посмотрел на этого солдата-нахала, но натолкнулся на такой уверенно твердый взгляд, что только стиснул челюсти. Одна щека у него нервно задергалась. Пришлось даже потереть ее пальцем.

— Ну-с, так давайте ближе к делу. Какие же именно мои действия вам не нравятся?

Командир дивизиона напомнил о разоружении саперного батальона.

— Ах, это! Ну, вы ведь прапорщик, тоже в некотором роде военный человек. И даже командир части. Должны знать, что мы только винтики в машине, именуемой армией. Я просто выполнил приказ своего командования. В данном случае — Генерального секретариата военных дел.

— Это сути не меняет. И ни в коей мере не снимает с вас ответственности.

— А арест Кузнецова? — спросил Гармаш. — Разве и на это у вас был личный приказ Петлюры?

— Да, арест Кузнецова нас тоже интересует, — сказал прапорщик Смирнов. — На каком основании?

Атаман повернул лицо к адъютанту. Тот ответил как по писаному:

— Рядовой саперного батальона Кузнецов задержан патрулем как бездокументный. Что касается его депутатства, то, поскольку батальон этот не дислоцируется сейчас здесь, в городе, мандат механически утратил силу.

— Ну, эту софистику вы приберегите для кого другого! Нам она ни к чему. Мы категорически требуем освободить из-под ареста товарища Кузнецова. И — немедленно.

— Вон как! Это что, почти ультиматум?

— Почти.

— Тогда, может быть, потрудитесь ответить: а как же будет с моим казаком, захваченным вами?

— Это вы о бывшем жандарме? — спросил грузин.

— А это еще не доказано.

— Тем меньше у вас оснований беспокоиться о его судьбе. И на этом будем считать вопрос исчерпанным.

У атамана снова задергалась щека. Нет, это уже выше его сил. Какой дерзкий тон! И подумать только: еще несколько месяцев назад этот нижний чин, вдобавок инородец, стоял бы перед ним смирно и «ел» бы глазами его, блестящего уланского офицера. На миг ротмистр почти утратил самообладание. Ярость буквально подступала к горлу, готовая вырваться криком: «Вон, хам!» Но топот ног и гомон под окнами вагона отрезвили его. А тут еще все время вертелась в голове фраза из рапорта дежурного офицера: «На двух платформах, в голове и хвосте артиллерийского эшелона, с орудий сняты чехлы, и орудийная прислуга непрерывно дежурит в полной боевой готовности».

— Адъютант! — решил вдруг ротмистр. — Выдайте ордер на освобождение этого… как его?

Потом из заднего кармана галифе вынул портсигар и закурил. И все время, пока адъютант выстукивал на машинке, жадно затягивался папироской, словно стараясь унять этим свою ярость. Зато, когда, получив ордер, непрошеные посетители вышли из вагона, сразу дал ей волю.