Притворная дама его величества

По крайней мере, у меня есть высочайшее дозволение ее забрать.

— Я тоже люблю ее читать, — просто ответила королева. То ли она не заметила мой конфуз, то ли была рада поговорить хоть с кем-то? Она улыбалась. — Особенно Деяния святого Себастьяна.

Что он сделал, этот Себастьян, и который это из двух братьев? Или вообще кто-то не их этих троих святых? Что я могла сказать: торговать шмотками было не так экстремально, невзирая на долги, бандитов, разбитые дороги и поборы везде, где только возможно.

— А я хочу найти Средство, — выпалила я и прикусила язык. 

— Все хотят, — королева отступила в исповедальню. Маленькая, очень уютная комнатушка, отделанные деревом стены, свечи, свитки. И тепло. — Ты же читала? «Отыщет тот, чьи руки чисты, кто ведает, как огонь бьет, кто мыслит, как птица летает, кто верно хранит, кто меру знает». Ты ведаешь, как бьет огонь?

Королева села. Ее золотистые волосы сияли в свете свечей, она была маленькая, хрупкая, совершенный ребенок, и против собственной воли я совершила преступление: протянула руку и поправила ее накидку так, чтобы она не была в опасной близости от свечи.

Я помнила прочитанную когда-то историю о королеве, прикасаться к которой не дозволено было никому, и когда лодка с нею перевернулась, она так и утонула: все придворные стояли на берегу, и никто не решился нарушить запрет. Или это была понесшая лошадь? Разница, впрочем?.. 

Хороший тут у меня тамада и конкурсы интересные. «Остаться в живых» называются. А София взглянула на меня удивленно, но ничего не сказала.

— Почему вы здесь, ваше величество? 

Как говорится, сгорел сарай — гори и хата. Ну раз уж я явно нарушила с десяток-другой приличий, почему бы и не продолжить?

Я понимала, что она мне может и не ответить. Но что могло заставить ее сбежать ото всех туда, где нет ни единой живой души? Не особо тут люди были набожны… кажется. 

Хотя поди знай, конечно, одернула я себя. Может, как раз и набожны. 

— Здесь тепло, — опять улыбнулась София, — и здесь господь. И святая Анна, и святой Себастьян, и святой Мартин. Это единственное, что у меня осталось от… от дома.

Губы малышки дрогнули, а в следующую секунду я уже прижала ее к груди, рыдающую беззвучно и горько. Поток слез вмиг намочил ворот платья, плечи малышки вздрагивали, и я подумала — эта девочка даже излить свою боль никому не может. Маленькая, одинокая, напуганная, озябшая, тоскующая по родине. Насколько жестоки здесь люди, что так обходятся со своими детьми? Сколько ей было лет, когда она попала сюда?

Подобные браки не только в моем мире были нормой. В каком-то смысле удобно: берешь девочку в дом, учишь, кормишь, растишь себе так, как надо. Подрастет — и брак тогда будет свершен как должно. А еще до консуммации не всегда доживали… мужья. Болезни, дуэли, войны. 

Наплевав совершенно на то, что, кажется, я даже прикасаться к ней не могу, я гладила ее по голове. Свитки мешали, я пристроила их сначала на коленях, а потом на столике, где лежали другие такие же свитки. Я отодвинула пару свечей, убрала свободной рукой выбившуюся из прически прядь. И ничего не говорила, маленькой Софии не нужны были мои слова.