Добыча волка

Сердцем к сердцу. Зрачок в зрачок. Джеймс ловил дыхание своей личной, персональной ведьмы, и понимал, что именно сейчас все правильно.

— Ты же понимаешь, что нам нельзя?.. — в противовес своим острым словам Бьянка вздохнула как-то особенно сладко. Оборотень снова провел своими пальцами по всему ее телу. Но уже не для того, чтобы распалить, прочувствовать, придвинуть, - нет. А чтобы в очередной раз проверить те места, которые нуждаются в лечебной слюне волка. Ведьма оказалась слишком, слишком нежной, хрупкой, и ее тело, такое прекрасное, такое ласковое, такое податливое после его первого…вторжения очень нуждалось в таком эликсире. Он снова вспомнил, как она вздрогнула, как застонала, как сжала губы до крови и снова по его телу пробежал неприятный, мятный холодок – никому не хочется причинять вред тому…кого любишь.

— Вообще нельзя, — ухмыльнулся Джеймс, закончив очередное исследование. Ни одной царапины, ни одной раны на теле ведьмы – все излечил оборотень своим языком.

— О нет, мы будем гореть в аду… — застонав, Бьянка как-то особенно приятно прильнула к его могучей груди и Джеймс сверкнул в темноте желтыми звериными глазами от накатившего удовольствия.

— Будем, — улыбнувшись, оборотень легко коснулся губами ее виска.

Сейчас, когда все встало на свои места, он даже удивился тому, как правильно все ощущалось.

Межвидовые различия? В чем?

Все в ней было создано ровно для него, будто бы даже с учетом его потребностей и пожеланий.

Вкус, тонкий аромат интереса, влечения, подходили на сто процентов, и дурманили голову, вспыхивая в мозгу цветными всполохами удовольствия – пережитого и будущего. Джеймс не планировал нападать вот так сразу, но едва только увидел ее, такую красивую, такую печальную, но при этом такую родную, что все запреты, все сомнения отпали прочь. Волк внутри его тела захватил сознание – не зря так долго искал, не зря так долго блуждал среди черно-белых деревьев, смотрел на серых предателей и видел, знал, что они не чувствуют при этом ни грамма раскаяния.

Она оказалась самым лучшим его трофеем. Таким же манящим, таким же сладким, таким же притягательным. Но сейчас, обнимая Бьянку, Джеймс подумал вдруг, что впервые и сам себя ощущает добычей. И от этого понимания ему не стало плохо, ничего не закололо внутри иглами страха и неприятия. Потому что и это было правильно.

Нужно было присвоить ее себе в тот же миг, как понял, что это неизбежно. Не мучиться, не бегать, не вилять. Он и без того знал, что однажды это произойдет, это наваждение не могло отпустить, отступиться.

— Ой…а там…что там?

Бьянка будто очнулась. И правда: не лучшее место для…

И сразу на сознание навалилось все то, что оставалось за дверьми ее темницы. Джеймс чертыхнулся. Теперь, когда какофония ее цвета, запаха, вошла в норму, выправилась в прекрасную музыку, которая звучала только для него, реальность обрушилась со всей своей необратимостью.

Он медленно встал на ноги, помог подняться девушке, оправил ее одежду. Этот схрон – по другому его и назвать было нельзя – был по-своему свежий. Скорее всего, ведьмы держали тут девушек не так давно и не подолгу. Видимо, чаще всего ведьмы с нестабильной магией находились в стенах института, который находился так близко, и ведьмы творили свои черные дела прямо тут, не сильно напрягаясь.

Оборотень прислушался к своим ощущениям, протянул мысленные нити к каждому волку стаи, что остались за дверьми этой темницы, которая пролегала почти под землей, проверяя, считывая информацию. Он уверенно взял Бьянку за руку и шагнул из темного небытия, куда была запечатана ведьма, и тут же едва не ослеп. Сетчатка глаза будто забилась в судорогах, словно по телу пропустили ток, и он искрами высыпался из зрачков. Мир вокруг слепил и резал, но при этом заставить себя закрыть глаза и оказаться в спасительной темноте наедине с собой не хотелось.

Потому что потерять то, что открылось, стало твоим, хоть на одно мгновение, казалось неверным, неправильным, не возможным. Повсюду пульсировал цвет. Миллиарды оттенков, полутонов делали мир шире и объемнее, живее чем был до этого когда-то. Даже то, что он увидел после первого поцелуя с Бьянкой не стояло на одной ступени рядом – потому что лишь теперь его глаза будто раскрылись на все те сто процентов, которые должны были быть раскрыты у оборотня.