Четвёртый Рим

— Нет, врачебная этика. Никто не хочет быть причастным к преступлению, хоть и косвенным образом. Должна быть исключена любая ошибка и вероятность, что ты передумаешь.

— Я не передумаю! Я что, идиотка, разбрасываться такими словами? Или это потому что мне шестнадцать? Я что, не могу принимать решения в таком возрасте? В шестнадцать лет люди что, дебилы?! — снова яростно негодует она и акцент в ее словах слышится все сильнее.

— Я понимаю, сейчас тебе кажется…

— Мне не кажется!

— Тем не менее, Мика. Экспертизу проводят только с восемнадцати лет. Переход в другой пол — это не только операция. Это работа с психиатрами, курс медикаментов, гормональная терапия. Ко многому твой организм просто еще не готов.

— Таблетки? — она заметно оживляется, и я чувствую досаду — ну, кто меня за язык тянул, хоть бы она не стала дальше развивать эту тему. — А что за таблетки?

— Не знаю, Микаэла, я же не врач по образованию. И совершенно не важно, что это за таблетки, тебе их без рецепта все равно никто не продаст. Ты должна понимать одно: сменить пол — это не просто что-то себе отрезать и пришить. Это вмешательство в такие настройки организма, что пока ты окончательно не созрела, то можешь очень навредить здоровью. Поэтому у нас есть время все хорошо обду…

— Ты говоришь как училка! — резко перебивает меня она. — Ясное дело, я знаю, что это не только что-то там приделать! Надо ещё, чтоб борода росла, яйца и что там ещё у мужиков растёт?

Как же она сейчас напоминает своего отца — такая же резкая на слове и агрессивно упрямая, не обращающая внимания на все логические доводы, если что-то идёт вразрез с ее желаниями. И убеждать ее в чём-то, если уперлась лбом, абсолютно бесполезно.

— За училку, конечно, спасибо. Я всего лишь пытаюсь рассказать, что тебя ждёт и чтобы ты не натворила глупостей. Но раз училка — так училка. Главное, не забывай с ней советоваться, не зря же она должна всех обучать.

— Извини… — на секунду опускает глаза Мика, перебушевав так же стремительно, как и зажглась, и я вижу, как ее губы трогает улыбка, а взгляд, когда поднимает голову и снова смотрит в монитор, становится озорным и заигрывающим. — Ладно… Не сердись, Дженья. Ты не отказалась от меня — видишь, уже хорошо. Ты у меня хорошая! Самая лучшая! И я тебя за это лю-юблю!

Господи боже мой. И этот приём у них с Ромкой тоже один на двоих.

И именно от него, как на зло, я пообещала держать этот секрет в тайне! А мне так нужно с кем-то поговорить — иначе я взорвусь, мой мозг взорвется, и изнутри меня сожрет невидимый огнедышащий змей.

Только об этом я могу думать после того, как мы попрощались с Микой, ещё раз договорившись созвониться на днях, во вторник. Выплеснув весь свой гнев, всю свою энергию, к концу разговора Микаэла стала почти собой, прощаясь со мной вечными шутками и подколками: «Иди погуляй, Дженья, сегодня выходной, не говори, что некому угостить тебя вином!» Но единственная мысль, котороя бьется у меня в голове — это как бы дожить до вторника и не сойти с ума от волнения. Ещё и молчать обо всем, что я узнала о собственном ребёнке.