Танец на крыльях

******

— А ты знаешь, мне кажется, что я немного выросла, — я внимательно разглядываю себя в большом зеркале.

— Не думаю, крошка, — с ехидной улыбочкой возразил Жак. — Это обман зрения, просто ты отощала до безобразия и стала похожа на жердь. Вот наберешь килограммов пятнадцать и снова станешь маленькой и миленькой.

Про себя я с неудовольствием отметила, что по мере моего выздоровления этот гад становился все вреднее и наглее. За неделю, проведенную на больничной койке, моя симпатия к Жаку заметно деформировалась.

— Какая учтивая речь, Жак, ты такой милый. А, между прочим, Доминик говорил, что я изящная, сильная и гибкая, как змея.

— Ага, он наверняка имел в виду глисту. А что — тоже змея, только жопная, — Жак громко заржал.

— Ты идиот! — я с силой запустила в него расческу, но мужчина успел увернуться.

— Вот и правильно, зачем тебе этот бесполезный агрегат, лысым-то расческа ни к чему.

— Жак, а тебе обязательно быть таким мудаком?

— Фу-у, крошка, юные мадемуазель так не выражаются. Пора бы уже мадам Жаме обратить пристальное внимание на твой похабный лексикон. Хотя… на мадемуазель ты все равно не тянешь, скорее уж на голодного беспризорного подростка.

На самом деле, меня не слишком задевают его слова, за ними не слышится неприязни или угрозы. Просто Жак расслабился от того, что ему теперь не нужно быть круглосуточно на чеку, и стал самим собой — язвительным, насмешливым и раздражительным. Короче, противным мужиком.

— Жак, дорогой, мне абсолютно ясны твои неглубокие мысли. А теперь сделай милость, исчезни отсюда.

— Ну, не дуйся, крошка, я просто пытаюсь тебя расшевелить, а то ты какая-то вялая и чересчур покладистая. Где темперамент, где твой огонь, Белль?

— Он вспыхнет там, где зашкалит твой борзометр. И позволь тебе напомнить, что я больше двух лет была ученицей Хенга и тебе придется сильно постараться, чтобы разжечь мой огонь. Но, если ты будешь слишком настойчив, то такой прибор как расческа тебе тоже долго не понадобится.

— Мне уже стоит начинать бояться, крошка Ди?

— Слушай, тебе язык во рту не мешает? — Я сделала пару шагов к мужчине, а он в притворном ужасе прикрыл рот обеими ладонями и выпучил глаза. — Заводи машину, я выйду через пять минут. И перестань уже называть меня крошкой.

— Слушаю и повинуюсь, моя маленькая госпожа, — этот шут отвесил мне восточный поклон и со склоненной головой выскользнул за дверь.

Я облегченно перевела дух.

В одном Жак, конечно, прав — мадемуазель из меня сейчас никакущая. С тоской снова повернулась к зеркалу — на редкость удручающее зрелище. Повязку с головы уже сняли, к счастью, рана была неглубокой. Но мои волосы снова обрезали, и теперь они были короче, чем щетина у Жака. Щеки сильно ввалились, лицо выглядит очень маленьким, а губы на его фоне — огромными. Нос кажется непривычно широким, а лоб узким — похоже, мозги основательно высохли.

Единственное, что во мне осталось прежним — это глаза. Кажется, они стали еще красивее, чем раньше. В парандже я бы смотрелась очень круто, ведь спрятать следовало все, кроме глаз. Впервые, разглядывая свое отражение в зеркале, я была недовольна чрезмерной худобой, потому что выглядела больной и изможденной.