Поезд на рассвете

Отпуск только ждать долго, а пролетает он соколом. Солдатский отпуск пронзителен и краток, как песня походной трубы. Что успел Юрка за десять суток? День отработал в своей бригаде, — стала она, верно, уже другой, обновилась больше чем наполовину; заглянул в школу, в которой не закончил восьмой, — там шел ремонт, пахло краской, известью, учительская была пуста; забежал проведать Галину Федоровну, классного руководителя, но не застал дома, соседка сказала, что учительница отдыхает в селе, у родственников; повидал кое-кого из однокашников по ремесленному, походил и по коридорам училища. В первый день набродился по городу, не пропустив, кажется, ни одной улицы, ни одного перекрестка, сквера, где они когда-то бывали с матерью; посидел на скамейке, под кленами, уже такими большими, во дворе их довоенного дома, перед окнами их квартиры, перед своим окном, в которое к нему каждое утро заглядывало солнце; а потом отсюда, из центра, доехал трамваем до вокзала и пошел на кладбище.

Могила матери — неподалеку от кладбищенских ворот, левей сторожки. Юрка удивился цветам в оградке: на могиле зеленели упругие, плоские, как ножи, листья петушков, цвели гвоздики и незабудки. Юрка повырывал между ними бурьян, взялся выдергивать лишнюю траву под стенками ограды.

Подошел сторож — сутулый костлявый старик в полотняной серой рубахе на узеньком пояске. Поздоровался. Помолчал. Оперся рукой на оградку:

— Хто тут у тебя лежить, сынок?

— Мать.

— Молодая была?

— Да… молодая.

— Эх-хе, — продохнул старик. — Що-то мало теперь живуть молодые. Чего им не хватает?

— А вы не знаете, кто посадил на могиле цветы? — спросил Юрка.

— Кому ж знать, як не мне?.. Приходила в начале лета якась молодица.

— Какая она из себя?

— Гладкая[4], белявая. И дуже вся размалеванная.

«Ирина Ивановна, — догадался Юрка. — Ну что ж, спасибо ей, что вспомнила».

— Тетка твоя? — полюбопытствовал старик.

— Нет, чужая она мне. Просто знакомая.

— Понимаю… Бывають и серед чужих щедрые души. Мир не без добрых людей. Было б еще больше, як бы все читали святое писание, слухали господнее слово. Та не, глухие мы стали… глухие к чужому горю, чужому крику… Память у нас короткая стала. Сколько мильйонов душ переломала война? Страшно подумать! Забудуть и их. Сколько сирот пораскидала по белому свету? Нихто не знает. И нихто никогда не вернет тем сиротам загубленное навеки, их счастье-долю… Все забудуть, все…

— Ну это вы, дедушка, загнули, — прервал Юрка странную проповедь старика. — Такое не забывают.