От бедра

как через сотню лет Россия – на Рейхстаг,

и головы задрав, под ветром и под градом

идут, а что нам в пустоте высокой надо?

В какую ночь уйдёт внезапный ток,

твой тихий взгляд и мой сухой глоток,

когда с тобой мы встретились случайно,

прошли друг друга, не коснулись тайны?

Дрожат колени, вертятся зрачки,

плетут игру, как паутину паучки,

и вот за окнами уже торчит рассвет.

Я в том аду нашёл тебя, поэт.

Жизнь есть игра со смертью, пляска смерти,

кто может, жизнь прожив, не умереть?

Безумствуя, танцуя, будто дети,

мы забываем: с нами пляшет смерть.

О женщина, ты призрак, заблужденье

глубокого ума? Всё может быть.

Но только я пишу стихотворенье

и со второй строки уже хочу любить.

Когда уже не радовали листья

ни летней, ни осенней дивных пор,

я начал верить, каждый день молиться

отцу, служанке и Эдгару По.

Уйти ли в ночь, где свищут фраера,

где охают на крышах флюгера?

А может быть, в жару метелью

уснуть в холодной и чужой постели?

Из рук поэта выпало перо,

спит шлюха, гасит газ перрон,

подростка разъедает страсти яд,

дух на кровати, как пророк, распят,

и в полутьме мой воспалённый глаз

следит, как плачет рукомойник в таз.

Однако нищий разгорается очаг,

нужда и голод просыпаются в очах,

и, разрывая боль, уже кровавый, рот

родильницы о первенце орёт,

за ней от смеха скорчился петух,

но под ножом его вокал потух.

Но слышу: пробует столица камертон,

окно больницы исторгает стон,

и, крыши облетев, рыдает стриж,