На Васильевский остров… [litres]

Но от компашки тинейджеров прямо к моей подворотне направились потный волосатый птенец и отклеившийся от багровой девахи раскормленный загривок под прозрачным ежиком. «…Пос-с-сать!..» – просвистело с такой удалью, словно они намеревались вплавь пересечь Геллеспонт. Подружки проводили героев припухшими улыбками. Когда-то я ни за что бы не изменил маршрут – имею право! Но сегодня для меня право – лишь то, что могу и хочу защитить. А для всякой погани у меня нет чести: найду выгодным пробежаться на карачках – пробегусь, как на тренировке.

Птенец и загривок, далеко не углубляясь, начали мочиться на глазах у девиц, и я – неизлечимый идиот – вновь почувствовал к ним жалость: ведь они могли бы стать предметом робкого обожания… Но каждый стоит столько, сколько сумеет отстоять, приговор реальности – самый справедливый. Хотя… Конечно, истина требует подчиняться реальности – но ведь это значит подчиняться хамской силе. Так что, нужно вопреки законам реальности хранить свои фантомы – честь, справедливость, стыд, красоту? Но ведь на свете нет ничего отвратительнее, чем люди с убеждениями, действующие не ради результата, а ради самоуважения, самоуслаждения. Человек не вправе иметь убеждения – он вправе иметь только цели. Вот только культ целесообразности ужасен, культ убеждения – мерзостен. Не мерзостна разве что мука вечной борьбы невозможностей.

А борьба за невозможное? Кто знает, не намек ли на что-то неосуществимое только и обращает приятное в прекрасное? Может, не так уж примитивны и провинциальны мы были, когда без крайней необходимости старались не посещать туалет на глазах знакомых девочек? Идеал бесплотности – это был очень неплохой намек на какую-то нашу, людей, высшую миссию. Славка рассказывал будто о некоем пикантном озорстве, как они с одной ленинградкой, с улыбкой переглянувшись, отправились перед кино он в «мэ», а она в «же». Но когда мы втроем шли по зимней дороге от Катькиной туберкулезной больницы в Павловский парк, Славка отпросился сбегать за кустики с весьма преувеличенными ужимками беспомощности: прикрываясь паясничаньем, он молил о снисхождении, но не покушался на идеал, твердо отграничивавший высокое от низкого. Зато веселился, как младенец, имитируя журчание питьевым крантиком в том темном вагоне до загадочного Тарту… То-то было диво – Первое мая, и ни одного пьяного. Не считая нас…