Жизня

Через несколько лет Макар вернулся домой, к маме. В деревне он пил, как все, и делал долги, потом снова пропадал. Когда его не было, регулярно приходили и приезжали его кредиторы. Тетя Катя поначалу выплачивала его долги, пока могла, а потом — просто плакала. Она к тому времени уже совсем плохо ходила. Но поскольку завод давно закрыли, а пенсия была грошовая, ходить ей приходилось очень много. Зимой — в лес за хворостом (газ они не провели — не было денег, уголь тоже бесплатно не дают, а если не топить печь, то совсем холодно жить). Летом в лесу она собирала шиповник, кизил и еще что-то там, а также копала людям огороды, что-то выращивала на своем и все везла на рынок в город на электричке — а до нее, как и до леса, очень неблизко… Копеечку заработает — себя покормит и внучку, и Макара, если он дома. Много чего она делала. Ноги еле ходили, но делала. От цветущей, дородной тети Кати остался лишь платок и больные ноги какой-то старухи, а какие глаза у нее были, уж не знаю — в них я старался не смотреть.

Макар, пока был еще ничего, в более-менее кондиционном виде, успел пару раз поджениться. Дамы, конечно, были еще те, но зато хорошие собутыльницы. Что-то там говорили про умершего малолетнего ребенка, но я особо не в курсе. Макар же потихоньку спивался и опускался. Невесты, даже самые распоследние, на него уже не зарились. Он где-то пытался подрабатывать — у матери деньги были далеко не всегда, а в долг уже никто не давал. Однажды зимней ночью, где-то — не у нас в деревне, а, кажись, в городе — по пьяни замерз и отморозил себе ноги. В больнице из‑за начавшейся гангрены ему отрезали их по колени. Долго не выписывали, потом долго никто не мог его перевезти, потом он лежал дома. Но, в конце концов, Макар вышел и начал ковылять по улице на своих заживших культяпках. Пенсию по инвалидности он оформить не мог, так как с той поры все никак не мог получить паспорта, но перестал сильно пить.

Я хоть и нечасто бывал тогда в деревне, но мы однажды встретились. У меня к тому времени, как назло, была уже хорошая машина, но проезжать на ней по деревне и видеть озлобленные лица некоторых односельчан, считающих, что я украл ее лично у них, было не очень приятно. А тут еще я встретил Макара. Он весьма бодро переваливался по улице, а я ехал ему навстречу. Я остановился, он подошел, окно было открыто. Макар оперся о дверцу и мы поздоровались. Я, сидящий в машине, и он, стоящий на своих полуногах, — наши лица оказались на одном уровне. Меня это сильно поразило, и я не знал, о чем говорить. Макар закурил, сказал что-то доброжелательное, и мы сразу замолчали. Он щурился на летнем солнце, и нам нечего было сказать друг другу — как тогда, на вокзале, или еще раньше, у забора. Мы постояли так немного, потом я поехал, а он пошел своей новой, раскачивающейся и «купированной», походкой.