Сборник работ. Восьмидесятые

…Кроме двух операций — смерть родителей, проститься с которыми так и не удалось.

А теперь о той, самой первой, краткой десятиминутной беседе.

— Сегодня, когда творчество ваше понемногу возвращается на Родину, неужели все-таки не осталось желания вернуться?

Он стоял бледный, усталый, корректный.

— Нет…

— А как же: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать…»

— Только если на погост.

— А если не по чьему-то личному приглашению, а, например, Союза писателей?

— Тем более.

Помолчал.

— Дело не в обиде какой-то… Нет. Никто ни в чем не виноват. Ни вы, ни я тем более.

Мы!.. Вина измеряется не только прямой причастностью, но и мерой совести каждого. Мы — каждый, живущий в свою пору, причастен ко всему, что происходит.

Мне нечего сказать ни греку, ни варягу,

Зане не знаю я, в какую землю лягу.

Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу.

Какое-то распутье все-таки, видимо, есть. В Дании ему был задан все тот же вопрос, которого не избег никто из живущих в изгнании: «Хотите ли вы вернуться в Россию?» — «Жизнь, — ответил поэт,— это вечное расставание, и нельзя вернуться в прошлую жизнь. Ее физически не существует. Но я бы хотел посетить свою бывшую Родину, чтобы побывать на могиле родителей и еще раз увидеть изнутри две-три знакомые квартиры».

— Вы слышали, один из наших журналов готовит публикацию по тому злополучному процессу?

— Да, я слышал. Но думаю, что этого делать не надо.

Он прав, наверное. Но и мы — правы. Потому что лишний раз оглянуться на себя недавних — разве не важно? Оценить себя, если действительно не на словах, а на деле хотим двигаться вперед,— разве не нужно? Когда же, если не сегодня? И не для самоочищения или покаяния только (научились — и каяться, и снова грешить), но и для того, чтобы впредь невозможнее или хотя бы труднее было вершить так круто чью-то судьбу.