Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Пельмени бывали всегда за обедом, который подавался у нас в половине шестого. Завтракали мы всегда в половине первого, вскоре после завтрака приходили сначала гостьи-помощницы, а потом и гости мужского пола. С обеденного стола снимали скатерть, мать садилась за стол и только распоряжалась, пробовала и лепила немного пельменей. Гости распределяли между собой работу: кто делал тесто, кто рубил мясо. Домработница пропускала его на кухне через мясорубку, так же как и определенное количество луковиц и жира, а потом приносила в столовую и больше уже ничего не касалась. Время от времени в мясо подливали воды, а зимой клали чистый снег и рубили его сечкой до тех пор, пока не получалась однородная сыроватая масса. Когда мясо и тесто были готовы, начинали делать пельмени: два или три человека раскатывали сочни, остальные лепили одну сотню пельменей за другой. Пельмени готовились из расчета тридцать штук на человека. Перед обедом мать уходила немного полежать. Накрывали на стол, ставили закуски, водку, вино. Желающим подавали бульон, а затем пельмени с уксусом и перцем. На сладкое был обыкновенно компот из яблок, апельсин, чернослива и чищенных грецких орехов. Гости-профессора — Шевяков и Иностранцев — бывали реже других гостей. Иностранцев был известный геолог-палеонтолог, открывший доисторического ящера, названного в его честь, он изучал доисторического человека, жившего на берегах Ладожского озера. Прекрасно изданная монография, посвященная этим исследованиям, была презентована им Алексею Евграфовичу. Иностранцев любил общество, не дурак был выпить и поухаживать за дамами, любил при случае сострить.

В то время, как и теперь, по определенным дням происходили заседания совета факультета и совета университета. После этих заседаний, особенно после заседаний факультетских, члены совета, и отец в том числе, заходили в какой-нибудь ресторан, чаще всего в ресторан Лейнера[145] на Невском, закусить и выпить. Отец любил вкусно покушать, он потом рассказывал, что в ресторане он заказывал мателот[146] из налима или какую-то особенную селянку из осетрины, он вообще любил хорошую рыбу. Закусив и немного выпив, профессора расходились по домам.

Но вот настала весна, Андрюша Тищенко держал экзамены в первый класс Ларинской гимназии, помещавшейся на шестой линии Васильевского острова. Почему эта гимназия носила название Ларинской, не знаю, большинство гимназий имели просто определенный номер[147]. На пряжке ремня у Андрюши были вырезаны буквы СПЛГ, то есть Санкт-Петербургская Ларинская гимназия.

Таким образом, мальчики Андрюша и Коля выбывали из нашей школы, в которой оставались четыре девочки. Решено было, что в будущем учебном году мы будем заниматься по программе первого класса частной школы женской гимназии Эмилии Павловны Шаффе[148], где уже училась старшая сестра Тани Поленовой — Наташа. В первом классе там проходили два языка: французский и немецкий. Таня и Липа уже занимались немецким, каждая со своей учительницей. Чтобы я быстрее овладела этим языком, решено было взять немку в дом. По сделанному объявлению приходило несколько желающих поступить к нам. Выбор матери остановился на пожилой уже немке Эльвире Бирзак. Не знаю, чем она привлекла мать, мне она сразу не понравилась. Она поехала с нами на дачу в Безо, где мы жили два года тому назад. На этот раз мы поселились не у Швека, а на даче Вольмана, там мы прожили восемь лет подряд. На этой даче было четыре комнаты и две террасы: одна закрытая, другая открытая — для плохой и хорошей погоды, они служили столовыми. Закрытая была много меньше открытой, погода в Безо никогда не бывала жаркой: девятнадцать-двадцать градусов Реомюра[149] считалось чрезвычайной жарой, в таких случаях стол выносили под сосны и мы там обедали, это случалось не чаще двух-трех раз за лето, и то не каждый год, поэтому закрытой террасой пользовались чаще, особенно по вечерам. Перед этой террасой была небольшая, усыпанная гравием площадка, к концу лета она была густо усеяна окурками выкуренных Алексеем Евграфовичем папирос. Почему он использовал ее в качестве пепельницы, хотя таковые имелись в доме, и почему мать не протестовала против такого безобразия, не знаю, тем более что выбирать окурки из покрывавшего площадку крупного гравия было очень нелегко. По краям площадки были устроены две клумбы.