Бераника. Медвежье счастье

— Когда отец умер, ты так не переживала, — озвучил наконец Лисандр то, что его, видимо, мучило. — Ты его не любила?

Я вздрогнула и сбросила с себя то странное оцепенение, которое держало меня все эти месяцы. Сколько прошло? И мы все еще здесь, все еще живы. И даже неплохо живем.

— Твой отец оставил нас задолго до того, как его убили, — я уже давно решила ничего не скрывать от сына и рассказала ему все, включая свои догадки, еще тогда, когда сообщила, что ни в какой город мы не переезжаем. — Я успела и наплакаться, и привыкнуть к этой мысли, и смириться. Даже самую большую любовь можно убить, Лис.

— Почему ты тогда не уехала? — лицо парня стало напряженным. — Тебя ничего тут не держало! Мы тебе никто! Были…

Я не ответила сразу, прикрыла глаза и наконец позволила себе вспомнить все, что произошло за эти месяцы.

С самого начала. С чувства долга и нереальности всего происходящего. С досады, признаться, — под старость-то лет я ой как оценила достижения цивилизации, дом с теплым туалетом, стиральную машинку и газовую плиту. А тут опять… Но молодое тело оказалось проворнее даже того, что жило в памяти, и пришел новый интерес, азарт. И, конечно, договор с нечистым. Куда от себя деваться: я тащила хозяйство и чужих детей только ради одной цели — вылечить там, в другом времени, свою праправнучку, свою кровь. Да вот только надолго меня не хватило — я ведь осталась живая, а не просто стала персонажем в непонятном спектакле.

Какие бы ни были дети чужие, балованные, неумехи и вообще не слишком приятные — они дети. Проводя рядом с ними двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, я просто не смогла остаться в рамках долга.

Говорят, во что ты больше вкладываешь себя, то и любишь. Это верно, я в детей вкладывалась, не жалея, и сама не заметила, как они стали мне родными.

А потом Вежеслав. Веж…

Нет, еще слишком больно. Не могу. Не могу даже сама с собой. Даже думать не могу!

Я не помню, сколько я тогда в старом ельнике пролежала, возможно и всю ночь. Помню уже следующий день и то, как стою у печи и механически замешиваю тесто для хлеба.

Этот навык вошел в кровь еще тогда, в первой молодости. Душа может умирать от боли, а тело должно идти и делать то, без чего не выжить не только тебе, но и тем, кто от тебя зависит.

Я тогда как очнулась, огляделась дикими глазами… Все четверо сидели у стола и смотрели на меня такими испуганными глазами, что я задохнулась. И… и продолжила месить тесто.

Скорее всего, больше никакого договора с нечистой силой нет. Я почти уверена, что пятая жизнь, о которой там говорилось, — это Вежеслав. И я его не спасла. Все оказалось напрасно, Никуша не поправится, я не смогла.

Ну и что теперь?!

Бросить все, опустить руки, и пусть идет, как и должно было идти, если бы тут не появилась я? Пусть разваливается и гниет дом, зарастает бурьяном тропа, рушится все, что достигнуто нашим трудом? Дети? Ну, видно судьба такая.

Я зло ударила обоими кулаками в тесто и почти оскалилась. Черта лысого, господа. Это теперь МОИ ДЕТИ. Плевать на договора, на дурацкую мистику, не нужно мне никаких чудес, сказок с хорошим концом для всех не бывает.