Бисмарк и Россия. 1851-1871 гг.

Несмотря на сохранение договора в тайне, информация о нем все же была опубликована в английской «The Times» как ответ на попытки России заменить Англию в роли посредника в решении итальянского вопроса. Газетный шум перекинулся в Германию. В общественном мнении германских государств появились страшные картины нападения французов на Рейн, а русских – на Вислу. «Станем бодрствовать и вступим в соглашение»,[328] – предлагал английской королеве Виктории прусский принц-регент Вильгельм.

Пока Бисмарк мчался сквозь вьюгу в Петербург, австрийские, сардинские и французские полки направлялись к возможным театрам боевых действий. Европейские государства готовились к войне, которая угрожала захлестнуть весь континент. Вероятность локализации конфликта зависела от Германии. «Если Германия с Пруссией во главе поймут свое настоящее положение и не будут вмешиваться в дело, которое вовсе до них не относится, и если Англия не перепутает всего своей всегдашней двойственностью, я убежден, что тогда все пойдет хорошо и что мы останемся в покое»[329], – писал российскому императору его брат Константин.

Во фразе: «дело, которое вовсе до них не относится», – как раз и скрывалась вся сложность положения германских государств. Как и в годы Крымской войны, австрийский министр иностранных дел Буоль стремился к тому, чтобы придать предстоящей войне общегерманское значение, заполучить заветную поддержку Германского союза и открыть второй фронт на Рейне.

И это уже не представлялось сложным, поскольку германское общественное мнение было взволновано лозунгами консерваторов, как, например: «По будет защищаться на Рейне». Даже 90-летний Эрнст Мориц Арндт, автор листовок и памфлетов в годы Освободительной войны против Наполеона, вновь взялся за перо. В его воззвании «К немцам!» были следующие слова: «Коли зло случилось, или будет выпущено на свободу, да не посмотрит один немец на другого, а есть ли в его руке шпага, речь же о другом: Пруссия и Австрия! Вся Германия! Да будет так, как было в 1813 и 1814 годах!»[330]. Даже такой закоренелый поборник прусского партикуляризма, каким был историк и национал-либеральный политик Генрих фон Трейчке, взывал о почти неразрешимом разладе: «Должны ли мы склонить итальянский народ под иго старого врага германского единства, переданного нам по наследству, под этот вырождающийся, лживый, поповский дом Габсбургов? Или мы должны поддержать этого Наполеона, который представляет деспотизм другого, но не менее мерзкого, рода?»[331]

Расчет Буоля на вооруженную поддержку германских государств был одновременно и справедливым, и спорным. Прежде всего, австрийский министр обращался к статьям Заключительного акта Венского конгресса 1815 г.[332], согласно которым все германские государства были обязаны оказать военное сопротивление на случай нападения на территорию Германского союза.