Конец "черной тропы"

— Вы много знаете, друже,— покачал головой Буча.

— Отчего же не знать, если мне говорили.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо, наверное. Ведь все великие свершения сотворены во мраке тайны, поэтому грех нам чуждаться ее, она защитница наша,— рассудительно досказал Сухарь.

— Это другое дело,— понравилось Буче.— Вы курите?

— Нет.

— А я бросил. Владимир Антонович не переносит табачного дыма, чует даже от одежды.

«Антонинович!» — вспомнил вдруг точное отчество Дербаша Сухарь.

— Он же сам курил, Володар Антонинович, еще как дымил.

— Такие и не переносят, кто бросил. И чем дальше, тем хуже. А кого вы назвали Володаром Антониновичем? Я сказал, Владимир...

— Того же назвал, кого и вы,— внимательно следил за собеседником Сухарь.— Я его Владимиром не знал.

— Вот как,— постучал пальцами по столу Буча, и на лице его мелькнуло что-то вроде улыбки.— Он уже и сам, между прочим, забыл это псевдоимя.

— Не мог забыть, оно настоящее. Уж если я помню, как он, посмеиваясь, рассказывал там, под Грубешовом в Польше, тонкости своего первого псевдонима Дардер, так сам он вряд ли забыл бы. Разыгрываете вы меня, друже Буча.

— Вовсе нет, друже Цыган. Мне интересно, давайте я расскажу друже Комару подробности его первого псевдо. Ему приятно будет, поверьте.

«В самом деле, он вроде клюнул, расположился, это очень даже здорово может выйти с именем и псевдонимом. Никогда не вспоминал, и вот, пожалуйста, сгодилось»,— промелькнуло в сознании Сухаря, и он охотно стал рассказывать:

— Все очень просто, друже. Он взял окончание имени Володар и начало фамилии Дербаш, получилось Дардер. И уж если друже Комару будете напоминать, то под завязку пошуткуйте, какой потайной смысл выдает его псевдо. А выдает оно «дал деру». Но это так, шутки ради. Мне приятно было вспомнить.

— Мне тоже,— вдруг подал руку Буча.

Антон Тимофеевич заулыбался, считая, что начало проверки он вполне выдержал.

А выдержал он совершенно случайно большее.

— Отдыхай, друже Цыган, весь день можешь спать,— предложил Буча и пояснил: — В ночь уйдем. Дорога у нас трудная.

Хозяйка пригласила Василия Васильевича завтракать в беседку. Обычно она ставила ему по уговору большую кружку парного молока, клала немного хлеба — ел постоялец мало, этого ему хватало до обеда. Обедал и ужинал Киричук в городе, иногда приходил в дневной перерыв отдохнуть немного. А так все время на работе, никогда не прекращал ее и в положенный для сна полуночный час.

Сейчас он увидел на столе сковородку с поджаренным и залитым яйцом мясом, тарелку с солеными помидорами и огурцами.

— Сидайте, кушайте, Василий Васильевич, сынка моего помянем, год как схоронила.

— Сочувствую, Степанида Ивановна. Пусть земля ему будет пухом!

Как нарочно, времени для завтрака нынче осталось меньше обычного, и женщину обидеть нельзя.

— Знал я о вашем горе, Степанида Ивановна, не спрашивал — коснуться боялся. Вы уж извините за эту сухость.

— Какое извинение, спасибо, наоборот... Все думала, сыновей своих привезете,— тяжело вздохнула она,— я бы за ними, как за своими. Что же не едут они?