Дневник давно погибшего самурая

Это положение любимца шефа всегда коробило его до глубины души, его, который не раз смотрел в лицо смерти, не раз спасая фюрера от неминуемой верной гибели, но началась война, а у него был любимый младший брат, которому он был вместо отца и которого, по сути, он вырастил вместе с матерью. И, чтобы не подвергать свою семью какой-либо опасности в это непростое время, он терпел эту двусмысленность своего положения на работе, ненавидя себя за это почти каждый день.

Но принадлежность к страшной элите давала ещё, ко всему, неограниченные возможности помогать людям, которых он любил, которые ему нравились, и плюс немецкая преданность однажды выбранной системе, которой он долгие годы принадлежал. Все эти обстоятельства и не давали ему возможности вырваться из этого уродливого порочного во многом круга.

Шефа своего он давно перестал ненавидеть, его ненависть к нему со временем переросла в брезгливую жалость, такое себе презрительное снисхождение, он ведь тоже не мог себе позволить женщин тогда, когда ему это было нужно. Временами они становились для него такими же желанными и недосягаемыми, как он для своего слабого друга, так он про себя называл с некоторых пор своего начальника. Так что, со временем, Иоахим очень хорошо понимал его, поэтому и прощал до поры до времени.

Шли годы и у шефа эта болезненная страсть к нему, так мучающая его недоступность и недосягаемость для него, переросли в глубоко скрытое патологическое обожание, когда ему было вполне достаточно только побыть с ним рядом наедине во время очередного доклада, чтобы удовлетворить себя после почти с животным удовольствием в своем туалете, куда он шёл сразу после его ухода, где с лихорадочной поспешностью, с презрительным ожесточением к самому себе, жадно представляя его себе, каким он был именно сегодня, снимал напряжение давно известным способом. При этом со спущенными штанами, иногда в парадном мундире, он совсем не был жалок, он не был убог или гадок при всем физиологическом уродстве и неполноценности самой ситуации, его волевое умное лицо скорее напоминало смертельно раненого зверя, у которого нет шанса на жизнь, но это понимание не останавливало его, не прекращало его внутреннего движения к скорой смерти, к позорной гибели, которую он уже давно предчувствовал в себе, пристально, напряженно глядя в такие моменты своими серо-зелеными твёрдыми, как сталь, глазами в туалетную плитку, которая напоминала ему уже расстрельную стенку, к которой он давно был готов в глубине души. При этом его узкие, как шпионские кинжалы, губы только растягивались в холодной улыбке, в которой кроме презрения и равнодушия к смерти, ничего не было.