Десять крошечных вздохов

— Ты помнишь что-нибудь об этом?

— Нет, — солгала я.

Шторм не надо было слышать, что я помню каждое мгновение, проведенное в ловушке в искореженной Ауди. Ей не надо было знать, что я слышала шипящий звук последнего дыхания моей матери, звук, который преследует меня по ночам. Или, что по одну сторону от меня изломанное тело моей подруги Дженни приняло форму боковой стороны автомобиля, а по другую — моя рука находилась в ловушке в ладони моего бойфренда, и я чувствовала, как падает температура из-за покидающего его тело тепла. Что мне пришлось сидеть в машине, без движения, окруженной телами тех, кого я любила, в течение тех часов, пока спасатели изо всех сил старались вырезать меня из нее. Я не должна была выжить.

Я не знаю, кто позволил мне жить.

Мягкий голос Шторм вытащил меня из задумчивости.

— Ты была за рулем?

Я повернулась, чтобы посмотреть на нее.

— Ты думаешь, я бы здесь сидела, если бы вела тогда машину?

Она вздрогнула.

— Извини. Что случилось с пьяным водителем?

Я уклончиво пожала плечами, снова глядя прямо перед собой.

— Он умер. У него в машине было двое друзей. Один умер. Один остался целым и невредимым. Этот парень где-то здесь, живет своей собственной жизнью, — ответила я, мои слова источали горечь.

— Ты его когда-нибудь встречала?

— Никогда, — прошептала я.

Правда была в том, что я приложила все усилия, чтобы ничего о нем не знать. О них всех. Я хотела, чтобы они не существовали. К несчастью, я увидела их имена в документах о страховании, которые меня заставили подписать. Эти имена делали их реальными, и их словно выжгло в моей голове, так что я не могла их забыть. Они были тремя реальными людьми.

Реальными людьми, которые убили мою семью.

— Господи, Кейси, — она шмыгнула.— Ты была на лечении?

— Это что, Испанская Инквизиция? —рявкнула я.

— Я...извини.

Машина заполнилась звуками приглушенных рыданий Шторм. Она пыталась сдержать их, быть сильной, это было заметно по тому, как она втягивала воздух.

Моя ярость превратилась в чувство вины, и я прикусила губу. Сильно. Медный привкус крови покрыл мой язык. Шторм была самой добротой по отношению ко мне, а я — самой стервозностью.

— Извини, Шторм, — выдавила я. Хотя я и подразумевала эти слова, мне все еще сложно было произнести их.

Она протянула руку за моей, но, вспомнив, положила ладонь на мое предплечье.

Этого маленького жеста хватило, чтобы растопить мою ледяную защиту, и я начала сбивчиво говорить.

— Я лежала на реабилитации в больнице почти год. Меня посещали врачи. Хотя не так уж и часто. Очевидно надеясь, что лекарства, превращающие меня в зомби, и ежедневные прослушивания «Kumbaya» решат мои проблемы. Когда меня выписали, тетя настояла, чтобы я побеседовала с консультантами из ее церкви. Они предложили, чтобы она поместила меня в серьезную реабилитационную программу, потому что я — сломленная молодая женщина, полная ярости и ненависти, которая может нанести вред себе и окружающим, если дать этому волю, — последнее предложение я повторила практически слово в слово с тем, что сказали они. Моя тетя оставила на ночном столике Библию в качестве ответа на это. С ее точки зрения, чтение Библии налаживало все.