Подождите, не уходите, или Когда же бабочка взмахнула крыльями

Словно пощечину дали мне, словно плетью хлестнули меня по спине. Хотелось подскочить к женщине, встряхнуть ее за плечи и выдохнуть в лицо: "вылей ему на голову ведро с грязной водой, нет ничего страшнее приниженности".

Секунду, другую женщина стояла помертвевшая, оледеневшая, потом подобострастно, с жалкой улыбкой, глядя на парня, мелко закивала головой и быстро пошла в зал. А после, я видела, как выжимая половую тряпку, она роняет слезы в ведро.

Через две недели женщину вышвырнули с работы. В ее смену обнаружили пропажу бутылки дорогого виски. Позже уже выяснилось, что украли сами охранники, улучив момент, когда уборщицы не было в зале.

Как ни странно, жалости к ней у меня не было. В таком возрасте уже ничего не надо бояться. Сочувствие могут вызвать только дети  – самые зависимые, самые беспомощные существа в этом взрослом мире.

Помнится в детстве я подолгу стояла перед картиной Василия Григорьевича Перова "Тройка". Я, девочка из обеспеченной семьи, не могла понять, почему взрослые позволяют детям тащить эту непосильную для них бочку с водой, да еще в такой лютый мороз, когда даже струйки воды мгновенно замерзают на ходу. Я удивлялась смирению на этих личиках, покорности своей судьбе, потом поняла, что другой жизни они не знают и не будут знать.

А спустя десятилетия вновь увидела таких же детей – обездоленных, голодных, замерзающих. Это было в "святые 90-е годы", когда наступил праздник для кучки людей и беспросветный мрак для всех остальных.

Шел мелкий дождь, вокруг мелькали зонтики, а мальчик лет восьми, в легкой курточке, стоял у входа в магазин, весь мокрый. Съежившись, скукожившись, время от времени, смахивая ладошкой с лица то ли капли дождя, то ли слез, он с тайным страхом поднимал щемящие-тоскливые глаза, исподлобья, робко, вглядывался в лица проходящих мимо людей. Это была мольба о помощи, о милости, обращенная ко всем взрослым.

Я молча смотрела на него и в горле набухал, разрастался горький комок. Он еще больше съежился, вжал свои худенькие, дрожащие плечики в шею и низко опустил голову.

– Что? – почему-то шепотом спросила я.

Подбородок его задрожал и подрагивающими синими губками, чуть слышно прошептал:

– Хлебушка, – он медленно, боязливо, поднял на меня глаза. Этот пугливый взгляд прожег меня. На меня глянули синие, несчастные глаза бездомного детеныша. В них плескалась такая бесконечная собачья тоска и незащищенность, покорный страх отказа, растерянность перед этой жизнью, что мне захотелось опуститься на колени, крепко прижать его к себе и завыть от боли и жалости к этому маленькому существу.

– Идем, идем в магазин, – очнулась я.

Я купила ему буханку хлеба и он тут же яростно вгрызся зубками в ее край и стал быстро, жадно откусывать куски и почти, не пережевывая, глотать.