Мой друг Мегрэ [изд. "Маяк"]

— На прошлой неделе она стала бабушкой.

Он не смотрел на ту, о ком говорил, имя которой всегда избегал называть. Но речь могла идти только о миссис Уилкокс. Она была здесь, в другом конце зала, и сидела на банкетке в обществе Филиппа. Голландец с Анной занимали соседний столик.

Мсье Пайк помолчал, потом прибавил уже не таким бесстрастным голосом:

— Ее дочь и зять не позволяют ей показываться в Англии. Майор хорошо их знает.

Бедная старушка! Потому что вдруг обнаружилось, что миссис Уилкокс в действительности была старой женщиной. Не хотелось даже насмехаться над ее косметикой, над ее крашеными волосами — у корней они были седыми — и над ее искусственным возбуждением.

Это была бабушка, и Мегрэ в тот момент вспомнил свою: он попытался представить себе, как бы он реагировал в детстве, если бы ему показали такую женщину, как миссис Уилкокс, и предложили: «Пойди поцелуй бабушку!»

Ей запрещали жить на родине, и она не протестовала. Она прекрасно знала, что последнее слово будет не за ней и что она окажется неправой. Как те пьяницы, которым дают только строго определенную сумму карманных денег и которые пытаются плутовать, стреляя рюмку то здесь, то там.

Случалось ли ей, как случается пьяницам, расчувствоваться, думая о своей судьбе, и плакать в одиночестве, забившись в угол?

Может быть, с ней это бывает, когда она много выпьет? Филипп в случае надобности наливал ей рюмку, в то время как Анна, сидя на своей банкетке, думала только об одном: когда же наконец она пойдет спать?

Мегрэ брился. Он не мог попасть в единственную ванную, которую заняла Жинетта.

Время от времени он бросал взгляд на площадь, которая была уже не того цвета, как в прежние дни. Кюре как раз служил первую мессу. У него в деревне кюре справлялся с этим так быстро, что юный Мегрэ едва успевал бросать ему ответные возгласы, поспевая бегом с церковными чашами в руках.

Странная у него профессия! Ведь он такой же человек, как другие, а судьба других людей у него в руках.

Вчера вечером он по очереди рассматривал их всех. Выпил он немного, как раз столько, чтобы чувства слегка обострились. Де Грееф со своим четким профилем временами поглядывал на него, не скрывая иронии, и, казалось, бросал ему вызов. Филипп, несмотря на свое громкое имя и своих предков, был слеплен из более грубого теста и старался соблюдать внешнее достоинство всякий раз, как миссис Уилкокс приказывала ему что-нибудь, словно лакею.

Вероятно, он мстил ей в другое время, в этом можно было не сомневаться, но пока что ему приходилось публично терпеть унижения.

Вчера он стерпел такое, что всем вокруг стало неловко. Бедному Полю, который, к счастью, не знал, кто ударил Филиппа, еле-еле удалось немного поднять общее настроение.

Там, внизу, они, наверное, говорили об этом. На острове о таком происшествии, вероятно, будут говорить весь день. Разболтает ли Полит о своем подвиге? Теперь это уже не имело значения.

Полит стоял у прилавка, со своей капитанской фуражкой на голове; он уже опустошил некоторое количество рюмок; голос его звучал так громко, что заглушал все разговоры. По приказанию миссис Уилкокс Филипп пересек залу, чтобы завести проигрыватель; ему это приходилось делать часто.