Две недели чистого счастья

Как жить без него?

От бессилья мои

Опускаются руки.

Татьяна Сырку

Всю дорогу до дома Айсулу провела в каком-то полузабытьи, странно еще, что она не забыла нигде свой чемодан. Но нет! Казалось, его ручка была единственным, что еще держало девушку на поверхности, не позволяя скатиться в пучину отчаяния и откровенной бабской истерики.

Правда, сам перелет из Сеула напрочь вылетел из ее памяти, так же, как и полет из Новосибирска. Девушка просто тупо проспала все эти часы в воздухе, словно хотела отстраниться от реальности.

Немного пришла в себя только тогда, когда очутилась перед небольшим зданием провинциального аэропорта, и к ней подошел высокий мужчина средних лет.

Некоторое время она бездумно смотрела на него и не могла взять в толк: что тот от нее хочет. Пока, наконец, не догадалась: мужчина – таксист и просто-напросто предлагает довезти ее до города. Прилетели они почти в семь вечера, а в декабре это уже густая темнота. И ждать гипотетического автобуса не имело смысла. Тем более, что алтайский мороз к ночи начал крепчать, напоминая, что Новый год не за горами.

Поэтому девушка только молча кивнула, еще один кивок повторился, когда водитель озвучил стоимость проезда – вполне себе приемлемую.

Попутчиками Айсулу оказалась супружеская пара, вместе с ней прилетевшая из Новосибирска.

И вскоре чемоданы путешественников были погружены в багажник, а сам автомобиль шустро катил по темной дороге. Таксист негромко включил какую-то радиоволну, и Айсулу поймала себя на мысли, что после двух недель исключительно корейской речи вокруг очень непривычно вновь слышать фразы на русском языке.

Она попросила водителя остановить машину на ближайшей к ее дому остановке и, расплатившись, покатила чемодан в родной двор.

На автомате раздевшись и оставив вещи в крошечной прихожей, прошла, зажигая свет в обеих комнатках, включила чайник и телевизор – чтобы только в квартире фоном звучало еще что-то, кроме оглушительной тишины. И вот тогда-то тугая пружина, которая сжималась и сжималась в ее груди последние сутки, наконец, с беззвучным, слышимым только ей звоном распрямилась, со скоростью лавины сметая и уничтожая все запоры и преграды, которые она с таким трудом воздвигла.

Девушка рухнула на колени прямо посреди комнаты и, обхватив руками голову, нет, не заплакала – завыла на одной ноте, как раненая волчица. Слез не было – наверное, она выплакала их все еще там, в Сеуле. Но крик, рвавшийся из груди, наверняка, слышали соседи – старушка - божий одуванчик, молодая пара с младенцем и две девчонки-студентки, снимавшие жилплощадь в их доме. Но Айсулу не думала в этот момент ни о чем, кроме того, что все кончено, все вернулось на круги своя.

Она что-то кричала, пока горло не начало саднить. А потом все-таки небо сжалилось над девушкой, принеся слезы, которые словно омывали ее душу, исцеляя тупую боль, поселившуюся в груди, в районе сердца, принося облегчение.

Она прилегла на ковер, свернулась в жалкий комочек, подтянула коленки к груди и долго лежала так, в позе эмбриона, желая отгородиться от всего. Чайник давно остыл. Телевизор негромко бормотал что-то голосами дикторов, и Айсулу не заметила сама, как забылась тяжелым, беспокойным сном.