Затонувшая земля поднимается вновь [litres]

– Какие видения? Какие еще сраные видения?

Они остановились на углу и на секунду оглянулись, с лицами белыми и искривленными нервозностью, будто испугались, что она погонится за ними через весь город. Томми Джек сделал одной рукой странный успокаивающий жест.

– Что еще за сраные видения? – снова крикнула Виктория.

А сама вспоминала, как во сне лама благородно и терпеливо поднималась по тропе из моря тумана в Ущелье.

Она вернулась к себе и лихорадочно переставила мебель в гостиной. «Сволочь», – сказала она, хотя сама не знала кому. Потом передержала на сковородке рыбные палочки и ела их вилкой вместе с жареной картошкой; съела малиновый «Дуал» из холодильника. Пыталась читать «Комнату Джейкоба», но добралась только с шестнадцатой страницы до семнадцатой, после чего заснула глубоким сном на диване. Проснулась намного позже, в сером свечении «Айфона», хотя было очевидно, что никто не звонил. Ей нравилось видеть свои книги на полках в нишах рядом со старым камином; ей нравились валлийские одеяла и парча, наброшенная на мебель, чтобы замаскировать, что мебель принадлежала ее матери. Ставни все еще стояли открытыми, было темно. Почти снова заснув, она услышала, как спокойный голос где-то рядом на улице – будто кто-то сидел под самым окном с тех самых пор, как она въехала в дом, сидел без движения, прижимаясь к холодному георгианскому кирпичу, чтобы его никто не видел, – произносит слова:

– Вита? Вита?

Сдвинуться с места невозможно, обнаружила она, – ни от окна, ни к нему.

– Подь сюда, Вита, – уговаривал голос.

Виктория лежала как можно неподвижней, пока не услышала, как оно уходит по улице. Тогда она влезла в куртку и выбежала следом, в поля за домами, где останавливалась и пряталась каждый раз, когда слышала зов. Ночь была ясной. Луна проливала на пейзаж мягкий пиксельный свет, отбрасывая черные корявые резкие тени, подчеркивая и преувеличивая каждый изгиб; вышки ЛЭП, потрескивающие и шипящие, словно бы изгибались над Викторией, как на линотипной иллюстрации. В этом далеком краю голос ее покинул. Она стала озираться.

И вдруг теперь звала уже сама Виктория – «Ау! Ау!» – но без ответа.

Потом ее притянули к себе большие темные порослевые леса, высаженные для добычи древесного угля: Боле, Суини и Листнау; Заводской, Работного Дома и Самоубийц. В этих старых лесах, накрывших бардак от восемнадцатого века, было теплее, чем на обнаженном откосе; лабиринтовая топография тропинок и пригорков, рассыпающиеся известняковые печи и терриконы глинистого железняка молча и мрачно тянулись до края Ущелья, на склоне которого каждую зиму выкорчевывался из грязи очередной вяз и устало кренился в объятья ближайшего соседа. Путь Виктории – если его можно так назвать – по пересеченной местности, от ручья к ручью, состоял сперва из короткого преодоления крутого холма, после чего неизбежно шло усталое осторожное соскальзывание с другой стороны. Ее руки месили воздух. Она заблудилась. Ей казалось, она не совсем владеет собой. Мимо, откуда ни возьмись, пронеслись восемь оленей – по узкому перешейку между двух заросших каменных карьеров. Она могла только наблюдать, как они мерцают между деревьями куда-то по своим делам, бледные в лунном свете. Зачарованная, но все же испуганная – жительница Лондона в луже слякоти, – она брела почти всю ночь, пока зловещий полусвет в предрассветный час не вывел ее снова на опушку; там она огляделась.