Сферы влияния (СИ)

Гермиона коснулась цепочки на шее. Видеться с Майкрофтом лишний раз не хотелось — каждая встреча с ним забирала слишком много душевных сил. Но, возможно, ему стоит знать, что Брук-Мориарти нашёл сообщника среди волшебников.

В тот момент, когда Гермиона почти приняла решение поговорить с Холмсом «как-нибудь в другой раз» (что, разумеется, значило «никогда»), ей в руки влетела сложенная служебная записка. Рукой Кингсли на бумаге было выведено:

«Пожалуйста, свяжись с М.Х. и напомни, что мы не будем бесконечно ждать его ответа по космической программе. И заодно запроси у него все документы по этому вопросу». Гермиона почувствовала подступающее раздражение — она не нанималась в курьеры, в конце концов! Записка среагировала, под первой надписью выступила вторая: «Ты пообещала забрать контакты с М.Х., а космос сейчас — наш ключевой интерес». Гермиона стукнула по бумажке палочкой, проявляя оставшееся. В конце было подписано: «Всё равно тебе нужно с чего-то начать общение. Вы не виделись восемь лет».

Сунув записку в карман, Гермиона вышла из изолятора, убедилась, что стандартные чары надежно опутали дверь, и все-таки отправила Майкрофту сообщение о встрече.

Обычно он отвечал моментально, не позднее чем через пять минут, но в этот раз прошло больше пяти часов, прежде чем цепочка нагрелась, и на ней появились слова: «Завтра до девяти утра в моём кабинете. Сожалею за задержку. МХ».

Это было необычно и почему-то тревожно. Майкрофт не казался человеком, у которого могут быть личные дела или проблемы, а политическая обстановка в стране казалась достаточно стабильной, так что подобный ответ настораживал. Что могло случиться в маггловской Британии такого, что старший Холмс не может выделить нескольких минут на потенциально важный разговор?

«Грейнджер, хватит себя накручивать, — осадила она себя резко, поняв, что начала размышлять о возможных действиях магов в случае начала ядерной войны с Японией. — Может, у человека зубы разболелись». Она хихикнула себе под нос, вообразив Майкрофта Холмса в стоматологическом кресле, после чего твёрдой рукой свернула нездоровые фантазии и занялась тем, что давно следовало сделать — села за письмо родителям.

Они так и не помирились, во всяком случае, до конца. Папа, правда, уже не выставлял её из дома и не делал вид, что её не существует. Если они сталкивались, они могли поговорить о погоде или соседях. Но никогда — больше. Она не рассказала им о смерти Рона, они не знали о том, как проходит её учеба во Французской Академии. Мама пыталась найти золотую середину, но с каждым годом становилось всё ясней, что она устала от этого.

Гермиона не винила их за это — она своими руками разрушила их семью. Но ей было слишком больно, поэтому она всё реже бывала в их маленьком уютном доме и всё чаще ограничивалась письмами и поздравительными карточками — обычными, неволшебными.

Как обычно, письмо было ни о чём: набор шаблонных пустых фраз о здоровье, работе и хорошем настроении. Не приходилось сомневаться в том, что в ответ она получит не менее шаблонный ответ.

А на следующее утро её ожидала встреча с Майкрофтом. Гермиона появилась у него в кабинете в половине девятого и застала его перед остывшим камином, в состоянии глубокой задумчивости — настолько глубокой, что он даже не сразу среагировал на звук аппарации. Быстро взяв себя в руки, он поднялся, выдал положенное по этикету приветствие и сообщил, что погода сегодня «относительно сносная».

Услышав это, Гермиона не удержала улыбки — со своего места через не до конца задёрнутые шторы она видела ясное голубое небо и слепящее солнце.

Майкрофт вопросительно поднял одну бровь, явно прося пояснить неуместную на его взгляд весёлость. Гермиона тут же снова сделалась серьёзной, но зачем-то ответила на незаданный вопрос: — Когда я училась в Париже, мои однокурсники готовы были часами говорить о британской сдержанности, а слово «андерстейтмент» (1), пожалуй, звучало даже чаще, чем «когнитивный диссонанс» и «фрейдизм». Когда вы сказали о сносной погоде, подразумевая тепло и солнце… — она замолчала и не стала развивать тему, вместо этого произнесла: — У меня к вам два дела, Майкрофт. Первое касается Брука. Мориарти.

Лицо Майкрофта стало совершенно нечитаемым — то есть ещё более нечитаемым, чем обычно. Он сказал словно бы самому себе: — Мой брат полагает, что нет ничего глупее, чем равнодушно сообщать, что тебя лишь немного присыпало пылью, тогда как на самом деле ты попал под лавину и камнепад. Что это препятствует установлению истины, — он моргнул, явно окончательно приходя в себя, и уточнил: — Вы узнали что-то о Мориарти? — В некотором роде. На днях в Министерстве магии появился человек с чудом сохранившимся экземпляром книги о волшебном мире, написанной Бруком. С совершенно чистой, стёртой памятью. И с посланием: «Игра началась».

Пальцы Майкрофта несколько раз в рваном ритме ударили по рукоятке зонта. — Удалось выяснить, откуда он пришёл? — Через вход для посетителей. Его мог провести любой волшебник. И это значит… — Что среди ваших коллег у Мориарти есть сообщник. У вас есть предположение, что именно ему нужно? — Одно, — Гермиона перевела взгляд на портрет королевы, но не смогла долго выдерживать внимательного взгляда гордой Елизаветы и сосредоточила своё внимание на спинке кресла за спиной Майкрофта. — Бруку скучно. При его психических отклонениях драйв — единственное, что имеет для него смысл. И, возможно, ещё власть. — Гермиона, — Майкрофт так произнес её имя, что она была вынуждена посмотреть ему в глаза — и содрогнулась от того, насколько тяжёлым и властным оказался его взгляд, — моих ресурсов недостаточно для решения внутримагических конфликтов. Я буду весьма вам признателен, если вы… устраните эту проблему. — Пока это и не в моих силах, — сказала она, опуская сильнейший окклюментный щит и отгораживаясь от его мыслей, так настойчиво пытавшихся прорваться к ней в сознание. — Но я буду контролировать ситуацию по мере возможности. Скажите… то дело, которое вы собирались поручить Шерлоку, он взял? — Он его провалил, — неприязненно заметил Майкрофт. — Потерпел поражение в самой простой из существующих сфер. — В любви? — пожалуй, была только одна сфера, в которой Шерлок Холмс мог провалиться с таким треском, чтобы вызвать у своего старшего брата ощутимое недовольство и даже разочарование. В любви он не смыслил ровным счётом ничего и даже чуть меньше.