Драмы

Здесь останься И мне советом помоги. Как рассказать, сама не знаю. Под тенью нежною ветвей, Неблагодарный, льстивый, вольный, И сладостный, бежал ручей, В волне серебряно-хрустальной Качая свет дневных лучей; Неблагодарный, потому что Не хочет ждать, стремясь вперед; И льстивый, потому что шепчет, Но, сам не чувствуя, течет; И вольный, потому что звонко Журчанье сладостное льет. Я по горе гналась за зверем, К ручью случайно подошла; И ощутив, как между веток Прохладно дышит полумгла, Остановилась в этой чаще И на мгновенье прилегла. На этом склоне многоцветном Гирляндами дышал жасмин, Там были алые гвоздики, Весенняя краса долин, В расцвет растений изумрудных Вплетался радостный кармин. Но только душу предала я Журчанью нежному, как пух, Как вдруг я слышу шелест листьев, Гляжу, насторожила слух, Старуха, вижу, африканка, Не человек, а точно дух. Живой скелет того, что было Лишь тенью бледной и пустой, Чело наморщено, угрюмо, Весь вид обманчивый и злой, Как бы древесный ствол иссохший И с неободранной корой. И трепещи, — с печалью темной, Как бы в предвиденьи невзгод, Она протягивает руку, И за руку меня берет, И тут уж я — как ствол недвижный, И у меня по жилам — лед. И в сердце ужас пробуждая, И сохраняя страшный вид, Ко мне свой голос обратила, И яд смертельный в нем горит, Так быстро-быстро зашептала, И так невнятно говорит: "Беда, несчастная, проклятье, Неустрашимая беда! Твоя краса ужели будет Ценою трупа навсегда?" Она сказала, и от скорби Я не избавлюсь никогда. Я не живу: а умираю. От привиденья — беглеца Я услыхала предвещанье, И жду зловещего конца. О, горе, горе мне! Я буду Ценой презренной мертвеца!