Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Мы познакомились с Володей в интернате, в четырнадцать лет. Ни о какой бороде тогда и речи не было. Высокий, прыщавый альбинос, одна бровь светлая, другая – темная, и такие же разноцветные ресницы. Наверное, от этого и глаза казались разными: один зеленоватый, другой – коричневатый.

Учились мы лежа – это был особый интернат, для детей больных сколиозом, – а на переменах резались в пинг-понг. Однажды Володя случайно треснул ракеткой Наташу Кузнецову, после чего извинялся два часа. Однажды он подписал все учебники своим именем. Приходим в класс: какой учебник ни возьмем, все – Шарова. Оказывается, накануне ему не достался учебник по алгебре, и он решил положить конец этому безобразию.

На субботу-воскресенье я часто ездила к Шаровым. Анна Михайловна была заботлива, а с Шерой-сказочником, отцом Володи, мы засиживались на кухне по ночам.

В этом доме я впервые прочла «Котлован» Платонова, третий экземпляр на просвечивающей бумаге. Буквы расплывались. Володя нашел решение – подкладывать под каждую страницу чистый лист. Мы сидели на диване в большой комнате, Володя опережал меня на десяток страниц и постоянно мне мешал, зачитывая вслух «потрясающие предложения»: «Зубов у инвалида не было никаких, он их сработал начисто на пищу». Еда – это работа, понимаешь? Я понимала. И боялась Жачева, который выезжал из слов-ям на тележке, безногий, «с тоской скопившейся страсти». Что такое страсть? Где она скапливается? Причем тут тоска? От волнения у меня поднялась температура. Кроме нее, никаких признаков болезни не было, и мудрая Анна Михайловна – ах, какой она была нежной при голосе чуть скрипучем – посоветовала временно отложить чтение. Нет, только не это. Все же она уложила меня в постель, и теперь Володя сидел в кресле рядом и читал вслух с того места, где я остановилась. «Чуть потише», – попросила Анна Михайловна и указала на потолок. «Чтобы Бог не услышал?» – спросила я, и Анна Михайловна рассмеялась. У нее было много седых прядей, а у моей мамы – ни одного седого волоса.