Нова. Да, и Гоморра [litres]

Лео перевернул инструмент.

Прореха в облаках увеличилась.

Солнце пронеслось по шлифованному зерну, вспыхнуло в металле.

Работяги за столиком постучали монетами, скосились. Лео кивнул. Бросив деньги на сальную столешницу, они, озадаченные, покинули суденышко.

Лео потыкал в панель управления. Хрустальный звон. Воздушная рябь; и сквозь вонь — влажные веревки с гудроном — прорезался аромат… орхидей? Давным-давно, Мышу было лет пять или шесть, он нюхал дикие орхидеи в придорожных полях. (Там была большая женщина в ситцевой юбке, наверное мама, и трое босых мужчин с пышными усами, одного из них Мышу велено было звать папой; но это было в какой-то другой стране…) Да, орхидеи.

Лео шевельнул рукой; рябь перешла в сияние. Из воздуха пролилась белизна, сплавленная с лазурным светом из источника где-то между Мышом и Лео. Аромат увлажнился до запаха роз.

— Работает! — проскрипел Мыш.

Лео кивнул:

— Лучше того, что прежде я имел. Батарейка новехонькая иллириевая почти что. На таковских на лодке играл обычно я, как играть, верно, не забыл. — Его лоб избороздили морщины. — Не очень хорошо, пробовать если. Давненько без практики я. — Смущение преобразило рыбака, таким Мыш его еще не видел. Пальцы Лео потянулись к ручке настройки.

Там, где воздух напоился белизной, свечение обрело форму; женщина обернулась, взглянула на них через плечо.

Мыш моргнул.

Женщина просвечивала; но насколько же реальной делало ее усилие, с которым Мыш вглядывался в подбородок, плечо, ногу, лицо, пока она, рассмеявшись и развернувшись, не швырнула в него внезапные цветы. Мыш нырнул под лепестки и зажмурился. Дышал в обычном ритме, но тут, вдохнув, не смог остановиться. Ловил аромат разинутым ртом, втягивал воздух круто распластавшейся по нижним ребрам диафрагмой. Под грудиной вспыхнула арка боли, и Мыш выдохнул — нехотя. Резко. Вдох возвращался медленно…

Мыш открыл глаза.

Масло, желтые воды Рога, тина; а цветения в воздухе как не бывало. Опершись обутой ногой на нижний трос леера, Лео возился с рукояткой.

Она исчезла.

— Но… — Мыш сделал шаг, замер, балансируя на носках, в горле булькало. — Как?..

Лео взглянул на него:

— Заржавел же я! Когда-то играл я отлично. Давно очень. Давным-давно. Тогда, тогда умел на этой я штуке играть.

— Лео… ты умел?.. Ты же говорил, что… я не знал… я думал, ты…

— Что?

— Научи! Можешь научить… меня?

Лео смотрел на ошеломленного цыганенка, с которым подружился здесь, среди доков, рассказывая о скитаниях по портам и океанам десятка миров. Озадачился.

Пальцы Мыша зашевелились.

— Лео, покажи! Ты должен показать! — Пока Мыш подыскивал слова, сознание перескочило с александрийского арабского на берберский и остановилось на итальянском. — Беллиссимо, Лео! Беллиссимо!