История о двух влюблённых

Не выказывала она, как многие, угрюмым лицом свою порядочность, но веселым выражением — благопристойность. Не боязливая, не дерзкая, в женском сердце она несла мужской дух, умеренный стыдливостью. Ее платья были самые изысканные; не было недостатка ни в ожерельях, ни в пряжках, ни в поясах, ни в запястьях. На голове дивные повязи; многочисленные перлы и алмазы были и на пальцах ее, и в локонах. Я не думаю, что Елена была прекраснее в день, когда Париса Менелай принимал на пиру, и что Андромаха была изящнее убрана, с Гектором вступая в священное супружество. Среди этих дам была и Катерина Петруччи, через несколько дней умершая; на ее погребении присутствовал император, который пред ее гробом даровал придворную службу ее сыну, хотя тот был ребенком. И в ней блистала слава дивной красоты, однако уступавшая Лукреции. Только и слышно было речей, что о Лукреции: ее император, ее все прочие похваляли и на нее взирали. Куда ни направится, туда обращались и взоры присутствующих. И как Орфей, по рассказам, звоном кифары увлекал за собою дубравы и скалы, так и она своим взглядом вела людей, куда желала.

Но один среди всех казался ей под стать — Эвриал, франк, который по своей красоте и богатству мог притязать на любовь. Он был тридцати двух лет, роста не выдающегося, но веселый и любезный в обхождении, с блестящими глазами, щеками приятной полноты и прочими членами не без величия, сообразного его стати. Остальные придворные от долгого похода остались совсем без денег, он же, имея дом богатый и благодаря дружбе с императором получая большие дары, день изо дня являлся на людях все изысканнее и длинную вереницу слуг водил за собою. То носил он одежды, золотом покрытые, то напитанные кровью тирийской багрянки, то сотканные из нитей, кои собирают отдаленнейшие серы{21}. Кони у него были такие, с какими, как говорится в баснях, к Трое явился Мемнон{22}. Чтобы возбудить тот прелестный пыл души и великий порыв ума, что зовется любовью, он не нуждался ни в чем, кроме досуга. Но все побеждали юность и роскошь, счастливые даренья Фортуны, которыми любовь питается.

И больше не властен был Эвриал над собой, когда увидел Лукрецию: загорелся из-за девы и, застыв на ее лице, думал, что никогда этим взором не насытится. И не бесплодно он влюбился. Дивное дело! Множество юношей замечательной красы, но его одного Лукреция, — множество женщин отменной стати, но ее одну выбрал себе Эвриал. Однако в тот день ни Лукреция не сведала о пламени Эвриала, ни он — о Лукреции, но оба решили, что любят впустую. Таким образом, когда празднества, приготовленные для священной персоны императора, подошли к концу, и она вернулась домой вся в Эвриале, и весь в Лукреции Эвриал. Кто теперь подивится басне о Пираме и Фисбе, между которыми знакомство и первые шаги обязаны были соседству, и от близости их домов исподволь взросла любовь? Эти же никогда прежде не виделись, и молва их друг о друге не оповестила. Он франк, она тосканка, не обменялись ни словом, но глаза исполнили все, ибо один другому понравился. Итак, уязвленная тяжкой печалью и слепым огнем охваченная, Лукреция уже забывает свое замужество, супруга ненавидит, и, лелея Венерину рану, хранит черты Эвриала запечатленными в своей груди, и никакого покоя не дает своему телу{23}. Самой себе говорит: «Не знаю, почему я больше не могу быть привязанной к мужу: его объятья мне не милы, поцелуи не отрадны, докучны его речи. Все время перед глазами образ того чужестранца, который сегодня был ближе всех к императору. Изгони, несчастная, из чистой груди зачавшийся пламень, если можешь! Если бы я могла, не была бы недужной, как ныне. Неведомая сила влечет меня против воли. Желанье внушает одно, ум — другое; знаю, что лучше, но следую тому, что хуже. О гражданка достойная и знатная, что тебе до иноземца? что ты горишь чужестранцем, что затеваешь брак с чужим миром? Если гнушаешься мужем, и эта земля тебе может дать предмет любви. Но увы мне! у кого лицо, как у него? какую из женщин не взволновала бы его красота, его лета, род, доблесть? Подлинно, взволновал он мое сердце, и если не придет на помощь, погибну. Когда бы боги пособили!.. Ах! я, я предала бы и непорочное супружество, и самое себя пришлецу, доверилась бы невесть кому, кто, пресытившись мною, уйдет прочь и станет мужем другой, меня же совсем покинет? Но не такое у него лицо; не то благородство духа в нем видно, не та любезная красота, чтобы мне страшиться вероломства и забвения нашей любви; и сперва он поклянется мне в верности. Что же боюсь я в безопасности? приготовлюсь, и всякое медленье прочь. Ведь и я довольно прекрасна, чтобы он хотел меня не меньше, чем я его желаю. Навсегда он ко мне привяжется, если один раз вкусит мой поцелуи. Сколько поклонников обступает меня, куда ни пойду, сколько соперников стережет мои двери! Я отдамся любви: или он здесь останется, или, собравшись уйти, меня уведет с собою. Итак, оставлю я мать, и мужа, и отчизну? Сурова моя мать и вечно враждебна моим забавам{24}. Мужа мне предпочтительней лишиться, чем иметь. Отчизна там, где жить отрадно{25}. Но погублю мое доброе имя — что мне до толков людских, которых сама я не услышу? Ни на что нет смелости в том, кто слишком печется о добром имени; и многие иные жены поступали так же. Захотела похищения Елена: не против воли увез ее Парис. Что говорить об Ариадне или Медее? Никто не осудит грешника, грешащего со многими вместе».