Стремнина

— Уму непостижимо!

— Отчаянный человек!

— Между прочим, мой земляк.

— Еще скажешь, сродственник?

— Не сродственник, а из одного района.

— Расхвастался!

— А я своими глазами видел, как он летел.

— Где летел, чего городишь?

— Прямо над Ангарой. Как звезда первой величины.

— Померещится же!

— И даже спал в полете, вот ведь чудо! Как ни говори, а в невесомости.

— Подумаешь, чудо! Да я где угодно усну, лишь бы мошки не было.

С невольной улыбкой прислушиваясь к разноголосице вокруг плиты, Арсений выкладывал из чемодана спиннинговые катушки, лески в хрустящих целлофановых пакетах, разные тюбики и флаконы, коробки с патронами для малокалиберной винтовки. Он ждал, что взрывники, завидев привезенные им покупки, вот-вот бросятся к плите. Но они были полностью во власти молодого, улыбающегося космонавта. «Занятно! — сказал себе Морошка. — Совсем разные люди. А сейчас — как близнецы. Перед большим подвигом, стало быть, все и хорошеют, и умнеют, и смелеют…»

А вокруг не стихала восторженная разноголосица, густо приправленная, однако, шуточками, что было вполне обычным для нравов на Буйной.

— Одно слово — герой, а мы кто?

— Везет же людям! На весь мир прогремел!

— Тебе и повезет — ты не полетишь. Прижмешь хвостик…

— Я? Да я, если хочешь знать…

— Кишка тонка.

— А чего тут особого? Почему не полетит? Нажмут кнопку — и полетит. Куда денется? Нажмут кнопку — и сядет. Все техника.

— Да его на земле укачивает!

— Так то со спирта.

— Га-а-а!..

Арсений наконец-то опорожнил свой чемодан.

— Сейчас всем приходится и поахать и подумать, — заговорил он, но таким тоном, будто обращался не к бригаде, а в задумчивости рассуждал сам с собой. — Всем до одного…

— Перебор! — воскликнул Мерцалов, словно весело радуясь неудаче своего соперника в картежной игре. — Чего, например, мне сейчас особо утруждать свой мозг? Я не собираюсь лететь!

— А жить?

Запрокинув голову, Игорь Мерцалов, высокий поджарый парень, заросший выше ноздрей черной кабаньей щетиной, в модной, но затасканной куртке заморского пошива, прогоготал на всю Буйную, как с эстрады.

— Не думаю, что эти полеты чем-то особо поучительны, — сказал он затем, с важностью расправляя плечи. — Что они имеют какое-то… особое… значение…

— А я вот думаю, — возразил Морошка, как обычно, мягко, раздумчиво, но с той редкостной твердостью, которая не обижает людей. — Они заставили всех нас получше приглядеться к себе. Разве не так? Мы увидели себя, как в зеркале. На вид, может, еще и неказисты, но силенка есть…

— Это зовется народной гордостью, — обращаясь к Мерцалову и желая задеть его своей намеренной поучительностью, пояснил Сергей Кисляев. — Ты, как человек сильный по части философии, должен знать, что она способна двигать историю.

— Конечно, теперь мы возгордимся! — нисколько не смутившись, вдохновенно подхватил Мерцалов. — Все будем ходить с задранными носами. Пока не обгорят на солнце и не облупятся до болячек.