Что это за штука, которая зовется любовью? (СИ)
- Автор: takost
- Язык: русский
- Жанр: Короткие романтические романы
Электронная книга - «Что это за штука, которая зовется любовью? (СИ)». Краткое содержание книги:
– Не знаю, – ответил Морозов и перелистнул страницу. – И сожаления от незнания не испытываю.
Это Николай комментировать не стал. В самом деле, ну о чем можно говорить с человеком, который спит в шелковой пижаме и знать не знает, кто такие «Чудаки»?
========== Программа лощеного заводного ретривера ==========
Два года назад, осень
Сентябрьские ночи Николай предпочитал проводить где-то и с кем-то – в джаз-клубах Нью-Йорка, за кулисами работающих после полуночи театров, на вечеринках братств и закрытых собраниях студенческих клубов, да даже в закусочных при заправках, обсуждая с отщепенцами президента и пособия по безработице.
Но этим вечером Николай заскочил на минутку в общежитие и не помнил, как заснул, а проснулся от навязчивого, сбивчивого кошмара. Видел то же, что и всегда: футболку с логотипом «Роллинг Стоунз», браслет из дешевых бусин, подаренный младшей сестрой, белозубую улыбку на смуглом лице – клыки длиннее всех остальных зубов, потому и прозвали «Волком». Порвавшаяся серебряная цепочка; крест соскочил, его так и не нашли. Кровь.
Проснулся, как и всегда, не сразу, но резко, в той самой бесподобной, но уже изрядно измятой рубашке с принтом «бандана», которую выбрал специально для джаз-клуба «Гарлем Перпл».
По привычке нащупал на руке браслет из дешевых бусин, который никогда не снимал, оглянулся на кровать соседа по общежитию, вдруг отчаянно пожелав увидеть его там, услышать медвежье сопение, разглядеть здоровяка под широченным пледом цвета мандариновой кожуры, им же связанным. Но Толи не было, только лежал на бережно застеленной кровати томик китайской поэзии, оставленный в спешке.
Николай прислушался, попытался вытянуть из безмолвия звуки – басовитый смех, стоны, тихий перезвон гитары, пиканье консоли «Нинтендо». Что угодно, лишь бы не слышать мычание песни «Роллинг Стоунз» в голове, беззлобные подтрунивания. Но общежитие молчало.
Это был еще один кошмар, подумал он, потому что во всем Йеле не случалось такого, чтобы он спал, чтобы стоял в тишине, безгласый, пугающий, как психиатрическая лечебница. Нет, кампус был непрекращающейся студенческой вечеринкой, здесь никогда не бывало тихо.
Где-то скрипнула дверь, там же ругнулись, и еще раз-другой – для верности, а вторило этому недовольное сонное бормотание. Этажом ниже капризный женский голосок излишне театрально оборвался на крике.
Николай сам не понял, как рассмеялся. Он так сильно не выносил одиночества, так не любил мысли, которые приходили этой порой, что, случись такое, всякий раз думал, что сходит с ума.
А днем был уже будто бы другой человек, знакомый всем и всеми любимый. Очутившись в утренней суете общежития, среди выходящих из душа ранних пташек и тех, кто после вечеринки только добрался до собственных комнат, Николай всегда вспоминал, почему остался жить в кампусе, почему предпочел пропахшие потом и сырными чипсами коридоры Дэвенпорта прелестной квартирке в городском центре Нью-Хейвена. Здесь было шумно, здесь то и дело шуршали пакетами со снэками, буянили и чудили, и во всеуслышание делились малопривлекательными подробностями, которые большинству, однако, приходились по душе.
И хотя сегодня стояло воскресенье, в коридоре уже пахло кофе и из открытых дверей слышалось, как с большим усердием оценивают ночную арию стонущей актрисы.
Николай опаздывал, но все равно задержался на просторной лужайке во дворе. За лето трава пожухла, примялась под десятками расстеленных покрывал, на которых играли в «Уно», репетировали монологи из пьес или коротали время в перерывах между летними курсами.
Студенты еще покажутся, кутаясь в шарфы, шерстяные рубашки или принесенные из общежития пледы, снова укроют лужайку цветастыми покрывалами, снова сядут гурьбой, читая друг у друга сочинения по английскому и грея ладони о картонные стаканчики с кофе. Но покажутся ближе к обеду, когда рассеется белесая липкая дымка непривычно холодного утра, когда распахнутся окна в комнатах, впуская подвижную, проворную красоту – скрутившийся лодочкой лист, другой; доносящиеся до кампуса запахи осенних костров.
А пока Николай стоял во дворе один, прислушиваясь к пробуждающемуся общежитию, вглядываясь в нависающую над остроконечными крышами башню Харкнесса, каменную громадину, прорезающую туманную пелену иглами шпилей. Мысль об архитектуре, о стилях и символах, о буржуазной любви к башенкам и ажурным медным циферблатам отвлекала его, как других отвлекает утренняя пробежка или секс.
Было кое-что еще. То, о чем он думал все время, даже когда в мыслях не смолкал «Роллинг Стоунз». Черные локоны на глазах, на губах. Дыхание, разрываемое на вздохи. Сплетенные пальцы дрожащих рук.
Бесконечные подшучивания, похожие на удобный свитер. Самый снежный на его памяти день в Нью-Хейвене, когда во время дебатов между ним и незнакомой синеглазой красоткой разгорелся такой бурный спор, что их обоих исключили из дискуссии.
Что сказать девушке, с которой он одновременно чувствовал себя как дома и так, будто отправился в кругосветку, не зная языка, не имея ничего, кроме ста долларов, велосипеда и заношенной толстовки с эмблемой «Хард Рок Кафе»? Которая была щекочущей ступни морской пеной и штормовой волной невиданной силы, поглотившей десятки мифических островов-государств.
Что сказать ей после того, как целовал ее в тех местах, где никогда не целовал прежде, после шутливых перебранок, которые они затевали, когда двигались друг против друга? Что сказать, если не перезвонил и не написал?
Николай сомневался, что сообщения, появившиеся этим утром в чате с контактом «Назяленская-рассерженный-смайлик», были подходящими. Нет, это были ужасные, совершенно неправильные сообщения. Он был идиотом, но по крайней мере мог себе в этом признаться, не рискуя удариться в чудовищную самокритику, застыдить себя до мигрени.
Он был идиотом, но его все любили, потому что мало кого волновали его недостатки, пока он запоминал имена их кузенов и любимые музыкальные группы, хвалил их стряпню, самодельные глиняные горшки и вкус в одежде и искренне справлялся об их делах.
Некоторым было достаточного одного доброго слова, и Николай всегда делился ими, всегда улыбался, всегда оставался тем, у кого спрашивали совета и кого в очередях в супермаркетах просили присмотреть за детьми.
Он знал, что с Зоей это никогда не работало.
«Назяленская»
«Зоя»
«З»
«Ты в порядке?»
Потом зачем-то добавил:
«Завтракаю с Морозовыми. Если не отвечу через час, смело распродай мои дивные вещицы и на вырученные деньги купи машину, на которую уже два года откладываешь. Только назови ее моим именем – в память о красавчике и даровании, ушедшем слишком рано. Буду признателен, если ты навестишь меня на кладбище»
Ответ пришел, когда он уже миновал тяжелые, испещренные прожилками золота двери и парадную лестницу с высеченными на ней геометрическими орнаментами, походящими на пентаграммы. Николай не сомневался, что лет сто назад в особняке Морозовых пили кровь девственниц и приносили в жертву очаровательных младенцев.