Сочинения в трех томах. Том 1

— Я думал, Олли, — сказал смущенный Гэбриел, оставляя свои аллегории и не без почтения поглядывая на сестру, — я думал завтра же перебраться к Кейси, чтобы захватить вечерний дилижанс на Мэрисвилл.

— В таком случае, — сказала Олли, — мне пора ложиться спать.

— Олли, — с укором воскликнул Гэбриел, когда крохотная фигурка исчезла за занавеской, — ты не поцеловала меня и не сказала «спокойной ночи».

Олли вернулась.

— Ах, старина Гэйб, — покровительственно сказала она, снисходя к брату с высоты своего интеллектуального и морального величия и разглаживая ручкой его шевелюру. — Милый старый Гэйб, что бы ты стал делать без меня? — И она поцеловала его в лоб.

Наутро Гэбриел с удивлением заметил, что Олли, как только позавтракала, сразу принялась наряжаться, отбирая самые роскошные вещи из своего гардероба. На белое муслиновое платье, ветхое и несколько пожелтевшее от времени, она накинула дешевый ярко-розовый шарфик, сверху же повязала и закрепила огромной черепаховой брошью черную в белую клетку материнскую шаль, такую длинную, что, сколько Олли ни подворачивала ее, шаль волочилась по полу. На кудрявую головку она надела большую соломенную шляпу, украшенную желто-белыми маргаритками и светло-зелеными лентами, и в довершение всего раскрыла маленький желтый зонтик.

Гэбриел, с очевидной тревогой наблюдавший за приготовлениями прехорошенькой, хоть и несколько фантастической маленькой франтихи, отважился наконец обратиться к ней с вопросом:

— Куда ты собралась, Олли?

— Пойду в лощину, к Ридам, попрощаюсь с девочками. Неприлично взять да уехать, ничего не сказав.

— Ты только… не подходи близко… к дому миссис Маркл.

Олли презрительно сверкнула синими глазами.

— Подумать только!

И столько решительности было в кратком энергичном ответе девочки, в сжатых губах и в движении бровей, что Гэбриел не промолвил больше ни слова. Молча он следил, как желтый зонтик и широкополая соломенная шляпа с развевающимися ленточками спускались вниз по извилистой тропинке, пока не пропали из виду. И тут Гэбриел вдруг, сам поражаясь своему открытию, понял, насколько вся его жизнь зависит от этого ребенка. В это же время впервые открылась некая непостижимая для него особенность в умственном складе и характере девочки, которая и сейчас ощутимо отделяла их друг от друга, в дальнейшем же неминуемо уведет ее прочь, — от одной лишь мысли об этом Гэбриела охватила такая горечь одиночества, что он с трудом совладал с собой.

Собравшись с духом, он вернулся в хижину и оглядел ее прощальным взглядом. Потом поплелся к своей заявке, расположенной на склоне горы. По пути Гэбриел прошел мимо стоявшего особняком ясеня, не раз привлекавшего его внимание. Рядом с этим лесным великаном все окружающие деревья казались мизерными, но одиночество ясеня всегда рождало грустное чувство, плохо вязавшееся с очевидной мощью дерева. Ясень был велик не по разуму, его силища была ни к чему, он выглядел таким простаком рядом с окружавшими его щеголеватыми самоуверенными елками и осинами, что Гэбриел поневоле должен был признать свое сходство с ним и задуматься над тем, не пора ли ему приискать себе в жизни место, где он меньше разнился бы от прочих людей. «Если бы я в свое время нашел такое местечко, — подумал Гэбриел, — может быть, я устроил бы свою жизнь получше, чем сейчас, и малютке веселее жилось бы со мной». Пробравшись через кустарник, он вышел к своей первой заявке, занятой им сразу по прибытии в Гнилую Лощину. Место было унылое и мало обнадеживающее: высоко вознесшийся каменистый склон, усеянный черными валунами. Гэбриел горько усмехнулся. «Не знаю, где они найдут второго олуха, который станет искать здесь золото. Пожалуй, оно и к лучшему, что меня гонят прочь». С такими мыслями Гэбриел повернул и стал спускаться в лощину к месту своей новой заявки, дававшей ему скудный доход, размеры которого определялись старательской поговоркой: «На хлеб да на кашу».