Война номер четыре (СИ)

Часть 21, где говорится о любви, винограде и бездне

С темнотой опять посыпал дождь, голые деревья тревожно зашумели, в свете редких фонарей шевелящиеся ветви отбрасывали неприятные нервные тени. Нет лучше погодки, чтобы залезть в чужой дом!

В целом задача это была нетрудная: заборами в Саттине пренебрегали, дом был ничем не огорожен, так что можно было просто пройти через палисадник и забраться по стене, увитой виноградом, к любому окну двухэтажного особняка. На практике же Орсо не уяснил себе одного: где живёт девушка. Он видел дом при свете дня, но все окна второго этажа были целомудренно задёрнуты шторами, а на первом располагались только гостиная и помещения для слуг. Возможно, ночью проще будет определиться, но если нет — предстоит обшарить весь дом, ползая по стенам, как белка!

Разговор с Сильвией Орсо себе никак пока что не представлял, предоставив всё на волю случая. Если это типичная дама в беде — можно услышать много жалоб на то, как сурова и несправедлива жизнь, если особа себе на уме — многого от неё не добьёшься, но вряд ли она станет покрывать оскорбителя. Если же она вправду влюблена… это вообще возможно? Орсо вспомнил брата Мауро, его манеры, его голос — можно в такого влюбиться? Конечно, болтают, что любовь зла, но не настолько же!

Шагая через засыпающий город и раздумывая о девушках, Орсо незаметно соскользнул мыслью на вопросы любви вообще. Тем для него была малознакомая, если не считать бесконечных баллад и романов, которыми окружён всякий грамотный человек в наши дни. Вспоминая старинные книги, в том числе те, что жили у отца в шкафах, Орсо вдруг понял, что за какие-то полвека отношение общества к этому вечнозелёному вопросу круто изменилось! По крайней мере, в идеале — в том самом идеале, о котором пишут в романах.

В прошлом веке книжные юные девы относились к любви как к некоторому дополнению долга: юная дева, если она стремится к идеалу, должна стать супругой и матерью, причём не просто нарожать милых крошек, скинуть на руки нянькам и удалиться в будуар вышивать цветочки — нет! Правильная юная дева (разумеется, аристократического рода) должна быть верной подругой мужа в его высоких и важных делах, полностью разделять его политические убеждения, не привязываться душой к домашнему уюту, каковой есть мелочная чепуха, и быть готовой в любую минуту помчаться вместе с ним на бой противу зла и во славу Творца. Потому что не может же идеальный будущий муж юной девы не иметь высоких устремлений во славу Творца! А когда очередная битва отшумит и устремлённые ввысь супруги ненадолго (увы…) вернутся под родную крышу, наступает короткая пора родить мужу сына (непременно сына) и воспитать его в духе высокой морали и высоких целей, как наследника аристократического идеала. Он как бы изначально обречён тоже стать идеальным супругом другой идеальной юной деве. А родной кров, под которым героические супруги проводят в целом так мало времени, должен тем временем хранить кто-нибудь другой. В романах это обычно птица невысокого полёта, старая дева — сестра (иногда тётушка) мужа или жены, погружённая в заботы о родовом орлином гнезде, куда два высокоустремлённых орла возвращаются время от времени залечить раны от чужих клювов и выкормить юных орлят. Утешением же старой нелетающей хранительнице очага служат те самые романы о великих деяниях великих мужей и о преданной любви юных дев, ведь ей самой суждена совсем другая жизнь — чистое непорочное служение чужому идеалу…

Не сказать чтобы такое представление о супружестве было вовсе дурным или порочным — но где же здесь любовь мужчины и женщины? Этого Орсо не мог понять ни тогда, когда впервые открыл подобную книгу, ни впоследствии. Никаких тебе переживаний, томлений, ожиданий: герои как будто изначально предназначены друг другу, и поиск орла соответствующего полёта похож на решение головоломки. Когда все детальки собраны правильно — получается идеальный брак… но как у этих боевых идеальных птиц устроена душа, читатель так и не узнает.

Далее внезапно в традиции романа наступил перелом. Вдруг выяснилось, что душа-то у человека есть, и она желает праздника, игры и нежности, а не только кровавых битв. И величественную барку романа накренило на другой борт. Страницы книг для юных дев заполнили весёлые, легкомысленные, но совершенно безобидные юноши и чувствительные девы, которые, к ужасу старых боевых орлов, умели не только сладко смеяться, но и умильно плакать, изливая в слезах всю свою утончённую душу. Впрочем, душевно эти юные девы были довольно просты: их настроение колебалось, как маятник, между двумя положениями — радость и горе. То и другое должно быть страстно и всеохватно, а переход от одного состояние в другое внезапен, как летняя гроза. Ни о каких политических убеждениях здесь не шло и речи: политика, да и вообще внешние события в этот мир ярких чувствований не допускались. Изредка только далёкие отзвуки реального мира тревожили страстную идиллию, например, когда юный возлюбленный был вынужден отправиться на войну или по каким-то другим делам и оставить ненаглядную — а приведётся ли свидеться вновь… На этом месте маятник качается в сторону горя, барометр падает, показываю душевную бурю, слёзы обязаны хлынуть потоком. У юноши тоже.