Разбитые сердца [ЛП]

— Здесь так чисто.

— Иногда люди арендуют в последнюю минуту. Мне проще держать дома в таком состоянии, чтобы их можно было сдать в любой момент. — Самсон подходит к холодильнику, открывает его и указывает рукой внутрь. В нем почти пусто, если не считать нескольких соусов на дверце. — В холодильнике ничего. В кладовой тоже. — Он закрывает дверцу.

— Где ты хранишь еду?

Парень жестом указывает на шкаф возле лестницы на второй этаж.

— В этом шкафу мы храним все, что хотим спрятать от арендаторов. В нем есть небольшой холодильник. — Затем он указывает на стоящий возле двери рюкзак. — А все остальные свои вещи я храню в этом рюкзаке. Чем меньше вещей, тем проще переезжать из дома в дом.

Пару раз я видела его с рюкзаком, но не заострила на этом внимания. Довольно иронично, что, несмотря на огромную разницу в нашем финансовом благосостоянии, мы оба таскаем свою жизнь в рюкзаке.

Я смотрю фотографию, висящую на стене возле двери. Единственный в доме предмет с характером. Подхожу к ней. На снимке маленький мальчик лет девяти гуляет по пляжу. Позади него в белом развевающемся платье идет женщина. Она улыбается автору снимка.

— Это твоя мать? — Снимок напоминает мне об идеальных образцах фотографий, которые кладут под рамку до покупки.

Самсон кивает.

— А это ты? В детстве?

Он кивает снова.

На фотографии у него светлые, почти белые волосы. С тех пор они потемнели, но все равно я считаю их белокурыми. Но не уверена, что зимой они такие же светлые. Похоже, его волосы меняют цвет в зависимости от времени года.

Мне любопытно, как выглядит отец Самсона, но здесь нет ни одной его фотографии. А это единственные снимки в этой части дома.

Я рассматриваю фотографию, и меня переполняют вопросы. Его мать выглядит счастливой. И он выглядит счастливым. Интересно, что же произошло, раз он стал таким замкнутым и отрешенным. Его мать умерла? Сомневаюсь, что он мне что-то расскажет, если я спрошу.

Самсон включает больше света и облокачивается на кухонный стол. Не пойму, как он может вести себя так непринужденно, тогда как у меня все мышцы сводит от напряжения.

— Как твоя нога, лучше? — спрашивает он.

Очевидно, что он не хочет говорить ни о фотографии, ни о своей матери, ни о чем-то еще, что лежит глубже под еще одним слоем. Я прохожу на кухню, встаю напротив него и опираюсь о центральный кухонный островок. Тот самый островок, на котором несколько ночей назад сидела Каденс, когда я наблюдала, как он ее целует.

Я прогоняю эту мысль из головы.

— Уже лучше. Но сомневаюсь, что опять полезу в воду.

— Все будет нормально, — говорит он. — Такое редко случается.

— Ага, так ты мне и сказал, а потом это случилось.

Он улыбается.

Мне тотчас хочется вернуть тот наш с ним момент. Хочу снова ощутить то, что ощутила, когда он прижал меня к себе и поцеловал в плечо. Но не знаю, как к этому подойти. Здесь так ярко горит свет. Атмосфера совсем не такая, как была в тот миг, когда мы были в воде.