Пугачев и его сообщники. 1774 г. Том 2 [litres]

Остановившись с отрядом в Чесноковке, Михельсон повесил двух главных предводителей, а трех высек кнутом. Всех остальных пленных «после увещаний» распустил по домам, точно так же как распускал впоследствии всех тех, которые являлись к нему с повинной. Таких было очень много, «кроме башкирцев, – доносил Михельсон[198], – в коих злость и жестокосердие с такой яростью вкоренились, что редкий живой в полон отдавался, а которые и были захвачены, то некоторые вынимали ножи из карманов и резали людей, их ловивших».

«Найденные в сенях и под полами, – сказано в журнале[199], – видя себя открытыми, выскакивали с копьями и ножами, чиня сопротивление».

После поражения мятежников под Чесноковкой толпа, бывшая в Красном Яру, разбежалась почти вся сама собою, но для окончательного очищения этого пункта Михельсон отправил Изюмского гусарского полка капитана Кардашевского с его эскадроном, 100 человеками лыжников и 2 орудиями. Кардашевский не застал мятежников в Красном Яру и, узнав, что они бросили пушки и отступили на завод Потехина, двинулся для преследования их. Большинство инсургентов расходилось по домам, а некоторые скрывались в густых лесах, делая вокруг себя засеки для защиты от правительственных войск.

Отправив всех своих раненых и больных, отбитую артиллерию и собственные экипажи в Уфу, подполковник Михельсон, 26 марта, выступил к Табынску, приказав и капитану Кардашевскому, не вдаваясь в далекое преследование мятежников, идти к нему на соединение. Отойдя верст тридцать от Чесноковки, Михельсон получил на дороге рапорт табынского казачьего есаула, что он, собрав народ, захватил и сковал прибывших в Табынск Зарубина (Чику), Ульянова, Губанова и всех их товарищей. Михельсон тотчас же послал вперед поручика Матиса с карабинерами и казаками принять арестованных, а затем, в первом часу дня, 28 марта, и сам вступил в Табынск со всем своим отрядом. За поимку Зарубина (Чики) и Ульянова подполковник Михельсон выдал есаулу и его помощникам 500 рублей и отправил в главную толпу самозванца надежных людей с манифестами, увещаниями и с обещанием награды за поимку Пугачева.

«Теперь, – доносил он[200], – мне в здешних местах ничего не осталось более делать, как установить старый порядок и собрать людей в их деревни, в чем мои труды и не без успеху. Многие жители с великим раскаянием приходят ко мне, встречают меня из своих деревень и просят прощения в своих проступках. Я надеюсь, что в здешней околичности, в три дня все обитатели с покоем возвратятся в свои жилища, кроме тех башкир, кои ушли в горы.