Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— Идёмте отсюда, — решил он. — Здесь мы больше ничего не найдём.

Выйдя на улицу, Гарри свернул в бар, сказав Гермионе и Рону, чтобы они не ждали его. Он общался какое-то время с барменом — в полутьме было видно, как Гарри вытащил что-то из кармана и показал, но бармен отрицательно покачал головой.

Гарри и не надеялся на конкретный ответ. Он был уверен, что из-за этой темнотищи да ещё и по прошествии некоторого времени бармен не опознает никого. Ни по фотографии, ни лично.

Посетив бар, Гарри отправился в уже знакомый салон, где работала когда-то Плакса Миртл. Гарри хотел отыскать Энид, малолетнюю проститутку, единственную, кто ещё могла опознать убийцу, но Эльза, хозяйка салона, только и ответила нехотя:

— Уехала. Даже не сказала ничего. Уехала и всё.

Уже уходя, Гарри бросил взгляд на блондинку, с которой постоянно дралась Энид. Та подала ему едва заметный знак.

Джейн проводила его на лестницу и сказала тихо:

— Ночью сбежала, никому не сказала ничего. Думаю, её кто-то круто пуганул.

Гарри поблагодарил её, а напоследок спросил:

— Ты сможешь узнать того, кто с Миртл спутался? Его вообще видел ещё кто-нибудь, кроме Энид?

Джейн криво улыбнулась.

— Не видела я его. И насчёт Энид… Я её предкам звонила, думала, может, она к ним вернулась, а потом одной её подружайке.

— Никто ничего не знает? — спросил Гарри, уже понимая, к чему она клонит.

Та покачала головой.

— Может, она, конечно, куда-нибудь в Ливерпуль подалась. Там приезжих много. Говорят, заработки хорошие. Не хуже, чем здесь.

Но Гарри видел, что она не верит этим словам.

— Может быть, — отозвался он, только чтобы не произносить вслух то, о чём они оба думали. Он понимал, что Джейн так будет легче.

Вернувшись в казино, Гарри поднялся в кабинет и бесшумно передвинул один из стульев.

Гарри снял со стены «Прачку», поставил её на стол и молча разглядывал. Девушка всё так же стояла к нему спиной, и Гарри с сожалением понимал, что никогда не узнает её лица. Теперь это казалось ему самым важным и правильным — то, чего он не видел. Самым главным было то, что не написано. В картине невидимое. В музыке неслышимое. Несуществующее. Поэзия — заключённая за решёткой строк.

— Я уважал себя за то, что добивался материального превосходства и власти, — произнёс Гарри вслух, обращаясь к картине. — Я не был счастлив, но был доволен, и мой мир был большим. В нём была борьба. Она заставляла меня драться и подниматься с колен, чувствовать радость жизни. А теперь… Мне тесно под небом. Что я забыл здесь, на Земле? Всё, что представляет собой реальный мир, — страдание. И даже любовь, которую я чувствую, — мне больно, и кажется, сердце лопнет.

Не то чтобы он ждал ответа.

Гарри упаковал картину в обёрточную бумагу. Ему больше не требовалось смотреть на картину, как на некий портрет искусства, лишённый конкретного лица. Он видел сквозь, что-то неведомое, как будто перестал быть пленником разума, прозрел и смахнул со своих глаз наваждение, словно поклонился, наконец, богу искусства и принял его первую заповедь: отринул всякое изображение его. Теперь он не смог бы остановиться, даже если бы захотел, потому что нельзя овладеть этим ремеслом или искусством — видеть. Как далеко сможет он прозреть и сказать себе: «Мне хватит», — зная, что даже самое глубокое знание, удовлетворённое собой, превращается в невежество?