Моя и только моя (СИ)

— Прости, — шепчу, прижимаясь к нему, и убегаю внутрь коридора.

Дверь захлопывается, оставляя один на один с темнотой неизвестности… Она спасет? Или погубит? Шаг за шагом преодолеваю расстояние до слабых лучиков света, которые в этой черноте кажутся путеводными звездами.

Мне все же удается выбраться наружу. Хоть и был соблазн остаться внутри. Почему-то там казалось безопаснее.

Всю жизнь боялась темноты, а теперь в каком-то сыром подземелье чувствую себя более защищенно, нежели снаружи!

— Беги в город. Затаись. Спрячься.

Так, а я вообще где? Обратно бы не припереться! Пф, представляю, Зверь там рвет и мечет, и тут я такая: «Здрасьте, а, ой, не сюда, извините, до свиданья».

Н-да, чувство юмора обострилось — доказательство того, что адреналин превысил отметку «критически».

Стараясь особо не хрустеть ветками, не шуршать, не чихать, не кашлять, не истерить, желательно… короче, вообще не издавать никаких звуков, я потихоньку продвигаюсь… думаю, к городу.

Сумерки постепенно сгущаются, вскоре я уже иду в полной темноте, вздрагивая от каждого шороха и шелеста. В прямом смысле на ощупь,

Голоса. Где-то близко. Очень близко!

Речь на незнакомом языке, затем подходит кто-то еще — и все трое говорят уже на русском. До меня доносятся лишь обрывки, но даже по ним можно понять, что я конкретно влипла:

— Еще раз запоминаем лицо этой мелкой мрази, из-за которой мы сейчас здесь.

В темноте вспыхивает огонек зажигалки. И я до синяков закусываю кулак, пытаясь сдержать вопль ужаса: они стоят метрах в десяти, если не ближе!

— Первый и девятый уже прочесывают лес. Скоро должны найти, далеко она деваться не могла.

Сколько их? ДЕВЯТЬ?! И это еще не факт, что все!

Дыхание сбивается, мысли путаются, сливаются, из них выделяется только одна:

— Они рядом. ОНИ! РЯДОМ!

— Скорей бы. Мне не очень-то охота торчать здесь из-за какой-то фигни малолетней.

— Тебе неплохо платят, чтоб ты тут торчал из-за этой фигни малолетней, — обрывают его.

— Собственно, благодаря таким фигням малолетним тебе и платят, — отшучивается третий.

— Придушил бы собственными руками!

— Не она, так другая — разница?

— Никакой.

Дальше тишина. Жуткая. Как затишье перед бурей. Только гулкий грохот моего сердца слышен, кажется, за километр.

Издевательская. Она как будто смеется надо мной, дает надышаться в последний раз. И это ожидание выматывает еще больше.

На миг проскальзывает безумная мысль выйти, крикнуть, сделать хоть что-то, лишь бы это все закончилось! Но Тьма более проворна — огромная ладонь накрывает сзади.

Разворот, стена, вспышка — я смотрю в глаза своей погибели. Рука, которой все так же зажимает мой рот, а глаза пристально ощупывают лицо, ища совпадения с девчонкой на карточке.

Тут же сбегаются товарищи.

— Она?

«Гибель» молчит. Сомнения так и витают в воздухе.

— У той еще след от ножевого в районе левого плеча. И на правом тоже.

Кто-то бесцеремонно сдергивает шлейку. Затем вторую. Попытка оттолкнуть ни к чему не приводит, только выдаю себя.

До хруста сжав мою ладонь, он победным видом взирает на то, что сохранило мое тело в память о тех ужасных днях — уродливые следы безжалостного лезвия.

Остальные ухмыляются, переглядываясь друг с другом.

— Попалась, — зверски ухмыляясь, размещает руку на моем лице, но я изворачиваюсь и вгрызаюсь зубами в палец.

Всплеск отборной ругани на всех языках мира наждачкой царапает уши. Кто-то перехватывает замахнувшуюся руку:

— Остынь. Тронешь ее — шеф с тебя живого шкуру сдерет.

— Сволочь малолетняя, — шипит, продолжая извергать потоки брани.

— Дай мне.

«Гибель» отступает на шаг. Кто-то дергает за руки, затаскивая в темноту, и перекидывает через плечо.

Хочу взвизгнуть, запищать, ЗАОРАТЬ, в конце концов!! Воздух застревает в груди — крик глушит знакомый щелчок, погружая в проклятую черноту.