Север в сердце

- Сири, я так боялась, что мы останемся здесь, - она осторожно входила в воду.

- Я никогда бы не бросила вас, Оми.

- Прости, что я была так зла на тебя. Я не верила, что Бран больше не любит тебя, а ты его. Я думала, что меня ты взяла из жалости.

- Грейся, Оми, опусти руки в воду – так быстрее заживут раны. На предплечье был красный шрам, что еще не полностью затянулся.

- Они стреляли так, чтобы мы остались живы. Почти у всех раны на ногах или руках, и никто не ранен в грудь.

- Вы нужны были как рабы, Оми. Они не тронули тебя? Что хотела от тебя Мухара?

- Она хотела, чтобы я стала женой Харкама, а я потом сказала ему, что Макраш прокляла меня – за шесть лет у меня с мужем нет детей, и мое проклятье перейдет на него, - она опустила голову и закрыла глаза.

- Ты и правда так думала, или сказала это чтобы он не тронул тебя?

- Я так думала.

- У нас с Браном тоже не было детей, Оми, но я даже этого не помню.

- Почему?

- Я не помню даже Брана. Когда он уехал, меня ранили в голову, я упала и долго была без сознания, а когда очнулась, я никого не узнавала. Поэтому, я даже не знала Брана.

- А если ты вспомнишь? – она подняла голову и чуть улыбнулась.

- Я люблю Драса, я люблю своих детей – больше любви у меня нет, - я протянула руку и погладила ее по лицу. – Расплети волосы и помой, здесь такая вода, что даже мыло не нужно. Отдыхай и пойдем спать.

Мы заснули обнявшись, а как проснулись, снова пошли по домам, и просили мужчин носить воду от источников, чтобы мыть детей. Во дворах разожгли костры, поставили котлы и кипятили одежду и постель. Всех стригли налысо – больше я не знала – как избавить поселок от вшей. Люди слушались – им больше не на что было надеяться. Но я знала, что это – палка о двух концах, потому что теперь во всем буду виновата я.

Я рассказывала, что этого мало, но пока мы должны делать хотя бы это. Дети отказывались глотать эту зеленую горькую жижу, и нам приходилось держать их и насильно поить дикими витаминами. Их взрослые даже не знали, что все, что они делали последние два года – вело их к неминуемой смерти.

Из золы, соли и жира я делала мыло, которое воняло так, что тошнило вокруг всех. Моя бабуля в тяжелые девяностые варила его в огороде, и им можно было стирать. Вся наша одежда после такой стирки висела по долгу на улице, но было ощущение, что так пахли все в небольшой уральской деревне.

Через пять дней мы повторили помывку, и я раздала женщинам небольшие куски, чтобы они с ним помыли в доме. За эту неделю умерли десять человек. Конечно, это не моя заслуга, просто самые слабые умирали раньше, но люди связали это с тем, что они делали, и с тем, что они ели. Сосновые «пальчики» теперь везли из леса день и ночь. Мужчины их просто жевали.

Проросшую пшеницу начали так же, раздавать по домам, и заставляли съедать при нас. Белые ростки, похожие на мелких червей были не тем, что должно было быть. Зелени в них не было, потому что проращивали их в темноте, но сила оживающего ростка была велика – еще через неделю люди стали чуть крепче. Овец кололи по многу, чтобы была еда и жир для мыла, и даже кишки пускали в это вонючее варево – все должно было идти на пользу. Харкама я не видела ни разу, как и его сыновей.