Контраходцы [ЛП, демо-фрагмент]

‹› Я с удовольствием смотрела на них, на моих мальчишек, посерьезневших перед представлением как папы римские. Талвег порезал щеку. У Арваля поперек чистого трико шла складка, а Ларко снова надел серьгу из самшита, ту, которая мне особенно нравилась. Однако ни в ком из них не было ни уверенности, которой мы завидовали в Караколе, ни его непринужденности или изящества, которые позволяли ему, к примеру, носить с такой картинностью эту фетровую шляпу, уж и не знаю у кого уведенную. Кориолис втайне сгорала от страсти по нему, она не отставала от него с самого появления фреолов, но он едва обращал на это внимание, иногда подыгрывал, чаще сбегал от нее... И это ее еще больше раззадоривало, она дошла до того, что прямо навязывалась, выпячивала груди, потому что не могла понять, хнык-хнык, хочет он ее или нет, но я-то знала. Я-то знала, что он вовсе не привязался к нам, наш трубадур, наш вороватый котенок, он просто у нас жил, он лишь бродил по нашим гнездам, чтобы скрасть перышко и воткнуть в свою гриву; он не пытался нас оцарапать, не просил нас ни о чем, кроме самого трудного, самого высокого: жить полной жизнью, оставаться подвижным котенком, беспрестанно прыгать, шалопайничать, быть не таким, а я тогда была так глупа, я, Аой, «проворный ручеек», «водичка», как он звал меня, когда еще приходил, посреди ночи, не так уж часто, потому что знал о Сове и не хотел его обидеть. Он позабудет. Он бесподобно забывал, вот и все.