И будут люди

Была бы ее воля, она спалила бы дотла, уничтожила бы все это ненавистное гнездо — все эти амбары и клуни, кошары и конюшни с их ненасытными ртами, которые изо дня в день сосали из нее кровь, как страшные упыри, лишали и силы и воли, сожгла бы даже себя, лишь бы только вместе с нею сгорел и он, ее палач, ее мучитель, ее смертельный враг.

Она не знала, жив ли Василь или умер, но это уже не так и терзало ее теперь: у нее было предчувствие, что она и сама не выйдет живой из этого амбара. Разве мог Свирид простить ей измену? Разве он сможет когда-нибудь понять ее, он, который с самого начала, с первой же ночи, брал ее как свою собственность, не поинтересовавшись, не спросив, — не противна ли ей такая отвратительная телесная близость? Она должна была только покоряться ему и молчать. Отдаваться ему, когда он того пожелает, рожать ему детей, работать на него, умирать душой и телом, как умирает надрубленная ветка.

Теперь же она видела, как страдал он, и не чувствовала к нему ни капли жалости. Изо всех сил сжимала губы, на все его угрозы и просьбы не отвечала, молчала, молчала. Только один раз не выдержала, бросила ему прямо в лицо:

— Постыл ты мне! Противен!..

Свирид отшатнулся так, будто его ударили по лицу. Постоял, шатаясь, сжимая тяжелые кулаки, а Олену будто прорвало — подступила к нему, бесстрашная в своем гневе и презрении, кривя исхудавшее, почти детское лицо, жгла полными ненависти глазами.

— Я никогда тебя не любила!.. Ты мне всегда был отвратителен, постыл!..

— Замолчи! — сдавленно выдавил из себя Свирид.