Double spirit. Часть 3 (СИ)
- Автор: kasablanka
- Язык: русский
- Жанр: Слэш
Электронная книга - «Double spirit. Часть 3 (СИ)». Краткое содержание книги:
Губы у Лео саднили и горели, словно бы их натерли перцем, и в зеркале их багровый цвет намекал на это же. Натерли, ага. Это ж от поцелуя на морозе. Зажглись пожаром и теперь пару дней будут гореть.
И он внезапно поймал себя на мысли, что горят они не от того яростного, атакующего, враждебного поцелуя, когда Ал изнасиловал его языком, а он, в свою очередь, пытался его за этот самый язык укусить. Нет. От другого. От этого нежного, прощального, легкого поцелуя-ласки, перед подъездом Даши.
Каким привычно прощаются давно любимые, когда расстаются на несколько часов.
Он потрогал пальцем губу и, дернув головой, полез в воду. Бред какой.
***
Вечерняя дорога, до предела загруженная в городе, постепенно пустела по мере того, как километры мягко шуршали, наматываясь на шины, словно нитки на катушку. Алан уверенно вел тяжелую машину, все ускоряясь по мере того, как приближался к дому. Хотелось поскорее добраться в привычную пустоту и окунуться наконец в ванну, чтобы смыть досаду и раздражение сегодняшнего вечера.
Он был зол на себя, на свое малодушие и беспринципность. Зачем, спрашивается, поехал? Чтобы в морду получить? И три дня ведь, дурак, караулил, прежде чем эта бледно-зеленая поганка соизволила появиться! Идиот после болезни выполз совсем раздетый, в кургузой куртешке, да еще с какой-то овцой под мышкой!
Это зрелище настолько взбесило вечно холодного Алана, что он мгновенно растерял все приготовленные откатанные фразы и вместо нормального разговора стал лепить про деньги. Словно хотел сделать неприятно, словно желал того, чтобы парень вспыхнул и отказался. А может быть, он и в самом деле этого в глубине души желал?
Если бы Лео сказал в ответ на нормальную просьбу, по сути, просьбу о помощи, если бы ответил «да»? И что бы он с этим «да» стал делать? Окончательно чувствовать себя предателем? Позволить оплести себя, затянуть, запутать, вылечить, быть может? Забыть? Нееет. Не волнуйся, Берт, этого не будет никогда. Забыть — это предать. Это второй раз убить, уже в своем сердце. Глупый слоган — «двум смертям не бывать»… Бывать. Забвение — это и есть вторая смерть, и еще более страшная и жестокая, чем первая. Неет. Этого не будет. Я всегда с тобой. А ты со мной.
Мальчишка пусть идет своей дорогой, ему не по пути с нами, верно, бро? Он возник из ниоткуда и уйдет в никуда, он случайный попутчик, так?
Он вырос, он совсем другой, у него острые от мороза скулы, он шастает с девкой под мышкой, он говорит: «Я тоже приехал» — и смотрит с вызовом.
Он… Бля. Он так ответил в первую секунду на поцелуй, когда растерялся… когда не понял…
Ал тряхнул головой, чтобы дорога встала на место. Гребанные таблетки. Но и без них тоже нельзя. Без них день, ночь, все сливается в одну бесконечную ленту, и можно сойти с ума. Интересно, маме будет проще, если он умрет или же если сойдет с ума? Бред какой. Он не умрет. Потому что «никогда, ни при каких условиях человек не имеет права расстаться с жизнью добровольно, пока живы его родители. И пока младшему из его собственных детей не исполнилось восемнадцать лет». Эта мысль, случайно схваченная из речи психотерапевта, почему-то запомнилась и закрепилась. Все верно. Он и не будет, и не собирается вовсе. Правда ведь?
Руль снова повело. Он вздрогнул и выровнялся, нет, все же дозу нужно немного снизить. Уже завтра попробует.
Его вдруг, уже не в первый раз на этой дороге, накрыло чувство нереальности происходящего. Снег, поздний вечер. Наверное, год назад он точно так же ехал, рассекая темноту. Что он чувствовал? Алану даже не надо было это представлять. Он сам слишком хорошо это чувствует, за брата, до сих пор чувствует, проезжая эти километры, точно так же, как год назад их проезжал…
Гнев, растерянность, жажда убийства. Отчаяние, ведь оставалось всего несколько дней до заветной даты. Его дня рождения. Их дня рождения…
И еще одно. Алан прекрасно понимал, что в тот последний день, когда они были вместе, в тот день Роб переступил грань. Он сам давно привык к редким искрам жесткости, которые иногда проскакивали в словах и поступках старшего, он без них Роберта и не представлял, он даже любил их, ведь это была часть его натуры. Однако в тот раз было совсем по другому. Эти всполохи-искры зажгли холодный огонь, и он был виден в глазах, он обжигал даже на расстоянии выстрела. На самом деле в тот миг Алану было страшно. Зло и страшно. Злость заставила его поставить яблоко на макушку, как в легенде, а страх шептал в это время на ухо:
— Он выстрелит, выстрелит, вот увидишь…
Он хотел заткнуть этот предательский шепот, однако это ничего бы не изменило. Правда заключалась в том, что он и вправду не знал, выстрелит Роб или же нет.
И ясно понимал, что озверевший Роберт не знает этого и сам. До последнего мгновения не знал. До той самой секунды, как светловолосый парень метнулся и сбил руку брата. Этот удар отрезвил всех, словно застывший кадр сменился сразу бешеной движухой.
Все разом закричали, картина ожила, и только Роберт продолжал смотреть на него, глаза в глаза, и расстояние в несколько десятков метров тут ничего не значило. Он читал в этих светлых глазах так же ясно, как и вблизи, и там застыла только одна мысль. Роб никогда себе этого не простит…
Машину снова кинуло на дороге, ах да, тут поворот, надо вписаться…
…не простит. Алан ему уже давно простил, а вот самому себе в несколько раз труднее. А теперь уже и вовсе никогда…
А вот чего Алан сам себе не простит — так это белобрысую рыбку, которая умудрилась разрушить их мир. Он упустил тот момент, когда болезненное любопытство и желание уколоть и посмотреть, как рыбка корчится от боли, сменилось на болезненную же тягу. Ее, эту тягу, нужно было скрывать и от рыбки, и от брата, а в первую очередь — от самого себя. Однако скрывай-не скрывай, этот больной винтик в четко отглаженном механизме их жизни постепенно отравил и расшатал всю их жизнь. Скрывать, да. Ни фига не вышло. Уж от брата-то в первую очередь. Он-то вообще всегда был умнее и собраннее. Он, пожалуй, раньше всех догадался, откуда и куда дует ветер. Ядовитый ветер Анчар. «Лишь вихорь черный На древо смерти набежит И мчится прочь, уже тлетворный…»*
Тлетворный? Это что, значит, сеющий тлен?
Рывок. Бля… Чуть не занесло. О чем он думает? Нет, осталось совсем чуть-чуть, надо просто ехать медленнее. А с завтрашнего дня точно снизить дозу. И все будет хорошо. Просто зашибись как хорошо.
А рыбка пусть обтрахается со своей этой… Машей? Дашей? Наташей? Да хоть со всеми тремя одновременно, ему теперь посрать. Он тут же почти задохнулся от внезапного спазма под ложечкой, как бывает, когда падаешь в парке аттракционов пристегнутый, вниз, в бездну. Пусто и весело одновременно. Только с той разницей, что не весело. Больно…
Рыбка опять вынырнула из бездны, совсем как полтора года назад, появившись из ниоткуда, и если тогда она буквально заставила убить себя, растоптать, повинуясь болезненному чувству самосохранения, то на этот раз наоборот. Взяла за шкиряк и насильно заставила жить. Целых двенадцать часов просто жить. Он помнит каждый час из этих двенадцати. Вечер, ночь и утро. Кидала его из кипятка в лед и обратно, бесила и заставляла умирать от желания. «Трахни меня»… Как он мог вообще такое выстонать? А он ведь это сказал, и даже не один раз, и тогда, на кухне, и после, уже в душе… Как? Это же вообще было в первый раз, он же раньше эти слова только одному человеку говорил?
Нет, нет, это все слабость, это все препараты. Плыви, рыбка, на волю, я в тебе не ошибся, правильно ты меня послала. И врезала правильно… Сразу все на место встало… или не все…
Он, не снимая автомобильную перчатку с обрезанными пальцами, коснулся подушечкой указательного нижней губы. Та ныла одновременно и от удара и от поцелуя на морозе.
Странным образом ему вдруг показалось, что губа саднит не от удара и не от того злого, враждебного поцелуя возле универа, где эта бешеная пиранья чуть не откусила ему язык.