Избранные произведения. III том

Однажды я отправилась туда зимой и, как всегда, улеглась спать возле алтаря, подстелив лишь овечьи шкуры. Ночь была тихая, и дождь почти не шел, но на рассвете я проснулась, чувствуя, что вся застыла, и вскоре у меня начался сильный жар. Я решила отлежаться немного в хижине дровосека, но лекари из Лавиниума настояли, чтобы меня непременно перенесли в регию, надеясь, видимо, что там им будет проще меня мучить. Возможно, я так сильно простужалась даже не один раз. Уже не помню. Память моя стала слабеть, а теперь слабеет и мой голос. Так под конец ослабело и сердце моей любимой Маруны, оно у нее едва билось, так что даже на шее пульс можно было с трудом прощупать. Я сейчас говорю так тихо, что даже сама почти не ощущаю слабую вибрацию собственных голосовых связок.

Но я не умру. Я не могу умереть. И никогда не смогу спуститься в страну теней, ту страну, что раскинулась под моей Альбунеей. И не смогу увидеть там высокую фигуру Энея, окруженного верными соратниками, облаченными в сверкающие бронзовые доспехи. И никогда не смогу поговорить с Креусой, его троянской женой, хотя когда-то очень на это надеялась, или с Дидоной, гордой и молчаливой царицей Карфагена, у которой в груди так и не затянулась та глубокая рана, которую она сама себе нанесла мечом. Креуса и Дидона жили и умерли достойно, оставшись именно такими, какими их и воспел мой поэт. А вот о моей жизни он сказал так мало, да и самой жизни вдохнул в меня так мало, что я даже умереть теперь не могу. Зато он дал мне бессмертие.

Мне больше не нужно звать к себе Урсину, чтобы она сходила со мной в Альбунею. Я давно уже обхожусь без ее помощи. Становясь бессмертным, человек вынужден меняться. Я, например, теперь могу воспользоваться собственными крыльями, чтобы полететь из Лавиниума в Альбунею. И я все чаще и чаще остаюсь там и живу в священном лесу, охотясь по ночам при свете звезд среди деревьев. Моим глазам не требуется много света, чтобы разглядеть добычу: для меня ночь там всегда полна мягкого сияния. А на заре, когда восточный край неба начинает пылать ослепительно-яркими красками, я прячусь в темном дупле старого дуба. Оно мне теперь заменило царский дворец. И для меня не имеет значения, что регия в Лавиниуме превратилась в развалины, в груду глиняных кирпичей. День напролет я сплю в своей темной спаленке неподалеку от вечно укрытых туманом озер с вонючей водой, которые раньше считались священными. Но, как только солнце начинает садиться, я просыпаюсь и прислушиваюсь. Слух у меня по-прежнему хороший. Я способна услышать даже дыхание мышонка в опавшей дубовой листве. А за неумолчным шумом воды в священной пещере мне слышится рев и грохот огромного города, раскинувшегося на много-много миль во все стороны — и на Семи Холмах, и на обоих берегах Тибра, и на полях наших бывших пагов. А еще мне слышится, как по дорогам мира движутся бесконечные колонны страшных боевых машин. Но я остаюсь здесь, в лесу. Бесшумно перелетаю с дерева на дерево на своих мягких крыльях и порой кричу, но уже не человеческим голосом. Теперь голос мой протяжен, негромок и чуть дрожит. «И-ди! — кричу я. — И-ди! И-ди впе-ред!»