Изменники Рима [ЛП][Traitors of Rome]

- Что ты знаешь о парфянском военачальнике? - спросил он.

- Немного. Говорят, его люди называют его Ястребом пустыни. - Секстилий зевнул и вытянул руки, затем скрестил руки за головой. - Для меня это звучит как имя, которое мог бы выбрать мужчина, если бы он пытался заработать себе репутацию. Ты знаешь почему – ястреб поражает свою неопомнившуюся жертву на ровном месте. Какая-то чепуха в этом роде.

- За исключением того, что это не чепуха, хоть он и наносит удары из пустыни, а не с небес.

- Что ж, он вряд ли будет называть себя чем-то вроде Пустынного верблюда, не так ли?

Катон взглянул на него. - Пожалуй.

- Тебе еще что-нибудь нужно? - раздраженно спросил префект.

Катон подумывал упомянуть о пайках и снаряжении, которые он потребовал из запасов гарнизона, но Секстилий казался из тех офицеров, которые откажут ему в том, что ему нужно, если он не предоставит письменное разрешение от проконсула Квадрата, которого у Катона не было. В любом случае, к тому времени, когда префект обнаружит то, что было заимствовано из его складов, Катон и его группа уже будут далеко по дороге в Зевгму.

- Нет. Это все, - улыбнулся он. - Большое спасибо за помощь.

Секстилий прищурился, не без сомнения подозревая, что над ним издеваются, и безмолвно ответил - Пожалуйста. Ты останешься ненадолго, чтобы принять ванну?

- Нет. Я охлажусь во фригидарии, и потом мне нужно вернуться к своим людям. - Катон поднялся со скамейки. - Мы уезжаем с первыми лучами солнца.

- Как жаль. Раз ты уже уходишь, пожалуйста, скажи моему юному другу, чтобы он присоединился ко мне.

К тому времени, когда он совершил омовение, оделся и вернулся в барак, выделенный для посольства, большинство мужчин уже спали, и звук храпа смешался со слабым писком крыс, сновавших по балкам крыши. Фламиний заложил несколько сеток под спальный мешок Катона, чтобы было удобнее для его хозяина, и Катон с благодарностью опустился на землю и снял калиги. Он посидел мгновение, сгорбившись вперед, подперев подбородок сложенными ладонями, и позволил своим мыслям обратиться к Луцию и остальным, оставшимся в Тарсе. Он понял, что его самый большой страх был не за себя, а за своего сына, и было чувство вины за то, что он мог не выжить, чтобы защитить и вырастить мальчика в мире, полном опасностей и предательства. Ни один мужчина, женщина или ребенок не были в безопасности, как бы далеко они ни пытались отстраниться от политики столицы. Даже если бы кто-то решил жить за пределами империи, это означало бы только обменять одни опасности на другие. Катон вознес молитву Минерве, чтобы Луций обрел мудрость, чтобы выжить, если с ним что-нибудь случится.